Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

власы бриющии, имут язык свой, яко бритву изощренну, сечением чудес Христовых творящую лесть. Не врачеве ли употребляют действия убийцов, егда... язвы душам правоверных творят. Но откуда сия: от вас, противницы (то есть лютеране. — Е. С.), и к нашим многим сие прииде всегубителство»{763}.

Активизация в начале XVIII в. антипротестантской полемики была, несомненно, вызвана усилением иностранных влияний и притоком иноземцев из стран, переживших Реформацию. Однако русская религиозно-полемическая литература этого времени была направлена не столько против иноземцев, сколько против внутренней оппозиции. И подтверждения мы находим в судебно-следственных делах о религиозном вольномыслии.

Тому, как в критике народного иконопочитания, культов святых заступников, в самостоятельном толковании Священного Писания рождался новый тип «народного христианства», несущий в себе иные религиозные основания и духовные авторитеты, посвящена настоящая часть книги. Из широкого круга проблем истории «религиозного диссидентства» в России XVIII в. — истории многочисленных направлений старообрядчества, хлыстовства, общин менонитов, гернгуттеров и т. д. — мы избрали историю выступлений вольнодумцев, не связанных еще догматами «новой религии», но в своем религиозном критицизме неизбежно затрагивающих важные особенности народной религиозности, народных «суеверий». Возможно, анализ источников XVIII в. о русских еретиках реформационного толка поможет также нащупать основные тенденции развития отечественного нонконформизма{764} и приблизиться к пониманию корней некоторых направлений российского сектантства.

Вопрос о характере реформационного вольномыслия, ересей и сект в России давно и плодотворно исследуется отечественной и зарубежной историографией. Ересям XIV–XVI вв. посвящены работы Н. А. Казаковой, Я. С. Лурье, А. И. Клиба-нова, А. А. Зимина, Μ. В. Дмитриева, а также новейшее исследование А. И. Алексеева{765}. Развитие реформационных идей на русской почве в конце XVII–XVIII в. также давно привлекает внимание исследователей, хотя далеко не все источники введены до сих пор в научный оборот и вне поля зрения ученых остается значительный круг проблем. Наиболее пристальному изучению подверглась деятельность кружков XVIII в. Дмитрия Тверитинова и Настасьи Зимы, духовные искания раннего хлыстовства и ересь Прокопия Лупкина, немало сделано для изучения истории и вероучения духоборцев и молокан. Между тем связи между различными направлениями русского нонконформизма XVI–XVIII вв. обозначены в большинстве работ произвольно, а происхождение идей «духовного христианства» так и не получило единой интерпретации.

Уже первые работы о деле Тверитинова и о возникшей в связи с ним религиозной полемике, написанные с церковно-охранительных позиций Ф. А. Терновским{766}, вызвали интерес крупных русских ученых. В XVI томе «Истории России...» С. Μ. Соловьев оценивает процессы над Тверитиновым и Зимой как яркие эпизоды борьбы русской церкви с протестантизмом{767}. Изучение дела Тверитинова в русле политической и идейной борьбы Петровской эпохи было продолжено и значительно развито H. С. Тихонравовым{768}. Историческая ценность сочинения H. С. Тихонравова «Московские вольнодумцы начала XVIII в. и Стефан Яворский» во многом определяется широтой Источниковой базы: Тихонравовым впервые введена в научный оборот «Записка» Л. Ф. Магницкого о деле Тверитинова{769}, тщательно исследованы архивные материалы и полемические сочинения. Доныне труд H. С. Тихонравова остается самым серьезным и полным (хотя он и не закончен) исследованием ереси Тверитинова. В 1882 г. вслед за работой H. С. Тихонравова были изданы основные материалы о деле Тверитинова в серии «Памятники древней письменности».

Издание источников не привело, однако, к дальнейшей разработке проблематики истории религиозного вольномыслия. Интерес исследователей к этой теме вновь наметился только с 1960-х гг. В фундаментальной «Истории религиозного сектантства в России» А. И. Клибанов обратился к материалам процесса над кружком Настасьи Зимы{770}, а в монографии о народной социальной утопии использовал дело Тверитинова для подтверждения вывода о том, что «в идейной атмосфере русского города XVII и начала XVIII в. имелась струя социального, философского и религиозного свободомыслия — «глоток воздуха, делавшего свободным»{771}. Клибанова интересовали во взглядах Тверитинова прежде всего наличие рационалистических элементов в «критике мировоззрения господствующей церкви»{772} и связь с «коммунистическими идеями Квирина Кульмана»{773}.

Определенный импульс для продолжения исследования ереси Тверитинова был получен после появления статей В. И. Корецкого и И. В. Поздеевой, рассматривавших два современных ереси рукописных сборника.

При изучении полемического сборника Георгия Кириллова об Ипатии Гангрском В. И. Корецкий сопоставил взгляды вольнодумцев XVIII в. с учением Феодосия Косого в XVI в. И это сопоставление привело автора к заключению о том, что в «учении Ф. Косого мы имеем дело с вершиной развития реформационных идей в России, тогда как в учении Д. Е. Тверитинова мы наблюдаем процесс их затухания в городах, где религиозная оболочка как форма протеста уже изжила себя и ей на смену шла политическая идеология»{774}.

С историко-философских позиций выводы В. И. Корецкого были развиты и дополнены Т. Л. Мазуркевич, стремившейся показать не только связь московского кружка с еретическими движениями XIV–XVI вв., но и черты, присущие Новому времени{775}. В дальнейшем идеи Тверитинова привлекали внимание философов В. Μ. Ничик{776} и В. В. Милькова{777}. Основывая свои выводы на источниках, опубликованных в «Записке» Л. Ф. Магницкого, и исследовании H. С. Тихонравова, они настаивали на оригинальности идей Тверитинова.

К сожалению, недостаточное знание архивных источников не позволило авторам историко-философских работ о кружке Тверитинова провести сопоставления с религиозными «учениями» других вольнодумцев, независимо от Тверитинова высказывавших близкие идеи.

Некритичное отношение к источникам стало основанием для кочующего из работы в работу заключения об антитринитарных[1] идеях кружка Тверитинова. Гипотезу об антитринитаризме единомышленников Дмитрия Тверитинова выдвинул В. И. Корецкий, но его выводы были восприняты в историко-философских работах Т. Л. Мазуркевич, В. Μ. Ничик и В. В. Милькова не как гипотетические, а как доказанные, хотя, на наш взгляд, все заключения об антитринитаризме Тверитинова имеют под собой весьма зыбкую основу.

Вопрос об общественном резонансе, который могло получить в XVIII в. религиозное вольномыслие, к сожалению, также получил освещение лишь при анализе идей Тверитинова. И. В. Поздеева, исследовавшая сборник 1715–1716 гг., принадлежавший Симеону Федоровичу Моховикову{778}, опубликовала весомые доказательства того, что «иконоборные» выступления членов кружка Тверитинова подтолкнули к полемике не только представителей господствующей церкви, но и старообрядцев. Общественно-политический контекст дела все того же Тверитинова стал поводом для подробного изложения перипетий дела в популярном издании{779}. Новые материалы о существовании московского «ученого сообщества» и о связи кружка Тверитинова с домом известного «прибыльщика» Алексея Александровича Курбатова (у которого собирались люди, объединенные общим интересом к естественным наукам, математике, европейским языкам) опубликованы недавно А. В. Лаврентьевым{780}. Наконец, исследование полемики XVIII в. вокруг «ереси» Тверитинова привело В. Μ. Живова к заключению о том, что за фигурой московского лекаря скрывается «один из главных идеологических конфликтов петровского царствования»{781} — конфликт культурных ориентаций (на католицизм и протестантизм).

Исключительный резонанс, который приобрело уже у современников «дело Тверитинова», хорошее состояние Источниковой базы по этому делу, безусловно, предопределили то, что фигура московского лекаря