Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Похожее, вероятно, приключилось и в Сызрани в 1760 г., когда во время ектеньи, дойдя до чтения императорского титула, дьякон и пономарь «производили между собою смехотворное кощунство» (в чем оно заключалось — из дела остается неясным{725}, так как его конца не сохранилось). На этот раз поведение клириков показалось кощунственным прихожанам из Троицкой церкви, и они донесли в Тайную канцелярию, жалуясь на пьянство и непотребное поведение дьякона и пономаря{726}.

Нередко в следственных делах упоминаются поговорки, сказки, прибаутки, достаточно вольно, а порой и непристойно интерпретирующие жития святых, тексты молитв. Но их бытование, на наш взгляд, также свидетельствовало лишь о сохранении архаической традиции «смеха над самим собой»{727}. Например, в 1744 г. смех вызвала у колодника Василия Маркелова оговорка колодника С. Кокорина (выговаривавшего из-за заикания вместо «Христа ради» непристойность). Маркелов растрезвонил об этом повсюду и чуть не поплатился жизнью, ибо Синод счел, что именно Маркелов, а не Кокорин «такое богохульство вымыслил из особливо злого и безсовестного сердца своего»{728}.

Похоже, что среди арестантов богохульные рассказы пользовались успехом. В 1747 г. под Рождество арестант-убийца Семен Холодов рассказывал в пьяном виде для «красного словца», что в его селе мужик перед Пасхой икону снимал и веником бил, говоря: «Какой Бог!», а в праздник Ильи-Пророка плел лапти и что ругал матерно праздники, а также солнце, ветер, месяц и звезды. Протрезвев, Холодов ни имени богохульника, ни губернии назвать не смог. Но за свои рассказы Холодов был наказан «кнутом нещадно»{729}. В 1750 г. Тайная канцелярия занималась делом о «кощунственной» сказке, поведанной арестантом, бывшим драгуном Власом Козловым. Козлов рассказал ехавшим с ним колодникам о том, как Христос и Никола встретили на пути крестьянина, трудившегося в поле. Они обратились к нему со словами: «Бог в помощь! Что ты сеешь?» — и получили непристойный ответ. Крестьянин за это в сказке был наказан: «Коли ты туры сеешь и мне (то есть Христу. — Е. С.) сулишь, туры бы у тебя и родились!»{730}. За такую сказочку арестант Козлов был обвинен в богохульстве, ему выдрали ноздри, высекли и вернули на Нерчинские рудники.

Крайнее смеховое снижение сакрального до низменного мы можем наблюдать также в деле о произнесении крестьянкой Анной Афанасьевой поговорки: «Грех такой стался, что сам Бог усра...ся»{731}. Анна была осуждена за богохульство и в 1760 г. бита батогами — весьма мягкое наказание для такого вида преступлений.

В 1762 г. Московская синодальная контора узнала, что над кощунственными рассказами смеются служащие Синодальной типографии: типографский тередорщик (печатник) донес, что батырщики (рабочие, накладывавшие в типографии краску на формы набора) «в смех между собою говорили, что будто бы святитель Димитрий Ростовский чюдотворец приехал в Москву жениться»{732}.

Все эти непристойные «кощуны», рожденные в «атмосфере фольклорности»{733}, сопровождает амбивалентное к ним отношение: доносители стремятся придать им значение «кощунственности», «измерить» их мерками культуры религиозной (чей образный строй и используют исполнители-обвиняемые), хотя, вероятно, в определенных обстоятельствах сами не чураются «громко смеяться» над фривольными речевыми конструкциями. Другая же часть слушателей (в наших материалах — обвиняемые) соотносит подобные речи только с «совершенно особыми нормами морали...», допустимыми для лубка, балагана, определенных календарных циклов. По замечанию Ю. Μ. Лотмана, сделанному на основании изучения лубочных листов, «фривольная тематика, воспринимаясь аудиторией именно как запрещенная в других условиях, способствует переключению ее в игровое поведение, подобно тому, как трагическое поведение для того, чтобы перевести аудиторию в состояние активной деятельности, требует религиозного чувства». По их понятиям, вокруг смехового действия (так же как и вокруг религиозного ритуала!) очерчивается круг, и присущие этому действию «нормы морали» не распространяются на «внележащий обыденный мир», а потому не могут как-либо нарушить и сакральную сферу{734}.

Еще один важный, но пока недостаточно изученный аспект народной культуры — игра с сакральным{735}. Эта игра существовала и в словесной, и в ритуальной формах, она так же, как и «смеховая словесность», имела и допустимые, и безусловно запретные выражения. Очевидно, что допускалась ритуальная игра только в отведенные ей временные циклы и в определенном для нее пространстве{736}. Если она нарушала это традиционное пространство и ритуальную заданность, то становилась кощунственной, творящей соблазн, наказуемой как преступление. Так, в 1743–1769 гг. более пятнадцати лет Синод никак не мог принять решения по делу о... крещении совенка. Доносчик, некий Трофим Слепцов, сочинил «кощунственную историю», обвинив поручика Федора Бельского в том, что тот в г. Темникове в 1742 г., взяв у детей совенка, этого совенка при попе и протопопе погружал в воду в три погружения во имя Отца и Сына и Св. Духа, а потом, как ребенка, отдал хозяйке. В конечном итоге Синод признал донос вымышленным и Трофиму Слепцову за опасное сочинительство установил на полгода епитимью и оплату судебных издержек{737}.

Определенным аналогом игры с сакральным была и игра с демоническим. Почти в то же время, что и дело Трофима Слепцова, в 1743–1745 гг., Синод рассматривал случай недопустимой игры в устюжской деревне Собачья Гора. Дело началось с доноса приходского священника в Великий Устюг о том, что в доме вдовы устюжского крестьянина Ирины Коневой появился невидимый нечистый дух, который говорит человеческим голосом и делает проказы. В «напущении не-чести» крестьяне обвинили рассыльщика Сакулина, который якобы озлобился на деревню за то, что там ему не дали пива напиться. Сакулин за волшебство был схвачен, но на допросе признаваться, что знается с чертом, не пожелал. Слух о нечистой силе привлек в деревню окрестных крестьян{738}, архимандрит близлежащего монастыря отслужил молебен, и после молебна «наваждение» прекратилось. «Дух» на поверку оказался выдумкой самой Ирины Коневой и четырех крестьян, которые подговорили детей пугать из подполья народ криками: «Кикимора Дарья Семенова дочь», бросаться топорами и каменьями. Виновники слуха были схвачены и пытаны. Сравнительно мягкий приговор («выдумщики»-крестьяне были наказаны кнутом, а дети биты батогами) вынесли только потому, что соседи удостоверили: других «вредительных приключений» этими крестьянами не чинилось.

Примечательно, что в приговоре «игра» в кикимору была названа «затейным народным обманом», влекущим за собой соблазны («за такое злодейство, от чего происходили народные соблазны»){739}. И тут справедливо вспомнить замечание Ф. И. Буслаева о том, что на рубеже XVII