Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

такие, что он не знает Бога и всемилостивеишеи государыни, говорил, а при том Бога и все-милостивейшую государыню скверными матерными словами бранил, и слово и дело за собою сказывал, убоясь бывшаго ему за <...> ево вины наказания; и токмо, какими имянно матерными словами Бога и всемилостивейшую государыню он поносил, того он, Бегунов, за тем, что в то время от объявленного чинимого ему жестокого наказания был он в беспамятстве, не помнит, токмо де к говорению тех слов умыслу и злаго намерения никакова он никогда не имел, и с чего де ему все те слова говорить в мысль ево пришли, того он и сам не знает...»{686}. Еще один солдат Лукьян Фролов, когда появилась надежда на облегчение в службе, нашел исключительно непристойный способ выразить свою радость, упомянув Николу Чудотворца: «Дай Бог, чтобы нашему батальону поход сказали, а нас бы здесь оставили, то бы я Николаю чудотворцу триста туров (это слово выговорил скверно) дал»{687}. Заметим, что особенно часто «непристойности» обращены на вершину святой иерархии православной Руси: на Христа, Богородицу{688} и Николу Чудотворца.

Наши материалы о кощунственной брани в адрес святых и Всевышнего до известной степени подтверждают высказывавшиеся в литературе суждения об отсутствии в обиходном сознании одухотворенно-почтительного отношения к святым и святыням. Но в «низовой» сфере недозволенное упоминание «чистого», кажется, приходит на язык лишь для усиления выражения чувств (не важно — гнева или радости). Вынесение сакрального за границы «чистого» пространства (молитвенного текста, текста книжного, пространства храма), упоминание священных образов «всуе» приводят к их «опрощению» и огрублению, и тогда в этой «низовой» сфере сакральное превращается в свои противоположности: «смеховое» или кощунственное, «телесное» или «черное», демоническое.

Некоторые «кощунственные речи» или поругания святыни невозможно правильно оценить вне мифологии богоотступничества и представлений о «черной» магии, когда хула на святое приводит не к безбожию, а к обращению к силам ада и ритуальному попиранию священного{689} (вспомним описанные случаи переворачивания богоотступниками иконы или наступания на крест). Этот аспект богохульства был рано на Западе оценен инквизицией, которая причисляла богохульников к еретикам и осуждала их вместе с ведьмами{690}. Что же в России?

Солдат Михайло Лебедев в 1749 г. рассказал, что неоднократно был бит командирами и просил Бога избавить его от мучения, но помощи не получал. «Чего ради он и хулил имя Божие трилетно и хотел, ежели того мучения избавлен будет, написать своею рукою и дать на себя дьяволу обязательство, токмо того обязательства не писал и не давал, и в том просил прощения». Кроме того, хуля Бога, Лебедев разбил икону с двумя ликами, а разбив пополам, под печь кинул со словами: «Что это не Бог (!), нисколько его, Лебедева, от бедствия не милует, 691 и что ему молиться лучше чорту{691}.

В 1739 г. на Красноярских заводах произошла ссора между солдатом Антипом Барабановым и разночинцем Иваном Пытиным. Пытин сказал: «Можно ли так лгать, скинь крест и надень лапоть!» А Барабанов, показав, что креста на нем нет, якобы произнес: «Мне де креста не надобно, я его чертом ставлю!» Красноярское горное начальство предложило Барабанова казнить, но Синод, разобравшись и не обнаружив богоотступничества и ереси, установил для Антипы Барабанова лишь телесное наказание и ссылку в «монастырские труды» для исправления{692}.

В 1755 г. был осужден за богохульство солдат Ефим Голубков, который в споре во время карточной игры на слова: «... тебя черт!» — ответил: «А тебя Бог...» (отточием мы заменяем матерные слова. — Е. С.). Ругатели-картежники были наказаны плетьми и возвращены в свой гарнизон{693}.

В 1756 г., когда часовой стал унимать бранившихся колодников словами: «Добрые де люди хлеба не ядят, а Богу молятся» — колодник Макар Воробьев выговорил: «Разве де черту молятся, черт у них бог-от»{694}.

В 1751 г. к каторжнику Сидору Базимову, рисовавшему на бумаге образ архангела Михаила, подошел каторжник Федос Сергеев и сказал: «Что де ты за черта, гр...ну мать (выговори то по-соромски, прямо) пишешь?» Обоих каторжников препроводили в Тайную канцелярию, оттуда в Синод, а затем для окончания и решения к епископу Сильвестру Петербургскому{695}.

Есть и такие примеры речей богохульников, в которых вслед за хулой на Всевышнего появлялось обращение к нечистой силе. В 1735 г. в Суздальской епархии в городе Юрьеве-Польском пьяные поп и протопоп, по показаниям многих свидетелей, неоднократно поминали нечистого. Поп Василий неоднократно говорил в церкви дьякону: «Я де чаял, что архиерей прислал к нам диакона, ан де товож диавола»; а протопоп Григорий во время службы призвал к себе воеводу и стал его спрашивать: «Кому петь молебен — черту или Богородице?»{696}.

В 1764 г. в ссоре двух коломенских священников прозвучали очень похожие слова: «Ты бес, а не поп, да и такой же де тебя бес и в попы ставил»{697}.

Впрочем, очевидно, что, в отличие от солдата Михайлы Лебедева, поп и протопоп не богоотступники, в их речи соединение священного и отреченного имеет скорее характер словесной игры, той «игры», которая доставляла удовольствие читателям разнообразных «смеховых» текстов.

Глава 3

О «сумнительных» виршах и

«шалберной» «Службе кабаку»:

кощунственное и смеховое

Вначале марта 1757 г. поп Кастьской волости Ярославского уезда Никита Павлов подал донос в Ростовскую духовную консисторию, указав, что в некоторых церковных книгах, принадлежащих приходу, закладками служили «сумнительные писма», в которых он находил «как церкви Божии, так и всякому священническому чину поносительства»{698}. «Письма» оказались написанными рукой дьячка церкви Архангела Михаила, что на Касте-реке, Якова Трофимова и содержали такие «поносительства» с упоминанием попов различных приходов Российской империи:

«Наемный попы то троецкия,

Из церкви на кабак даниловския,

На сестре обвенчать попы барлокския,

За собаками с кадилом николския попы,

Потаиныя молебны предотеченския (л. 13об.)

На столбах коло[ко?]лня в Богородском селе, что на Коныше реке,

У хорошева пива молебны петь — попы арханьгельския,

Ехали попы и со дьяканами

Молебны часы на дровнях волокли,

А болшую обедню под полсью везли

(Возможно, здесь при переписке утрачен фрагмент. — Е. С.) —

поп турыборовскои,

Лытка мяса пропить — поп тутановьскои,

Позвоня, не певши, из церкви