Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

продолжались казни через сожжение за богохульство и в 1730-е гг.{629}. В это же время обычным приговором за «легкомысленное» или «пьяное» богохульство было наказание сквозь строй шпицрутенами; наказывали также битьем кнутом, плетью, батогами, отсылкой на вечные или долговременные работы в монастыри. Во второй половине XVIII в. в большинстве случаев богохульника не истязали жестоко, а по окончании следствия не казнили, а отсылали в «труды» и на «увещевание» в монастыри. Показательным примером судопроизводства по «богохульным делам» в «просвещенную» екатерининскую пору можно считать дело Петра Борщевского 1783 г.

Двадцатилетний сын глуховского атамана Петр Борщевский напился пьян и по дороге в церковь «чинил похвалки», а по выходе из церкви выматерился в адрес Богородицы и сказал, что «у Бога матери нету». Свидетели составили донос. Приговор по делу Борщевского имеет подпись Екатерины II, в нем указывается, что, поскольку Борщевский «учинил столь тяшкое преступление не из злости или вреднаго умысла, а единственно от пьянства, то в разсуждении сего милостию [императрицы]... от наказания избавить...»; при этом «дабы сия его дерзость вовсе без наказания не осталась и чтобы он впредь от пьянства совершенно воздержался, то содержать его под стражею 8 дней, и в сие время кроме хлеба и воды в пищу ему ничего не давать. Поелику же произносимыя им богохульные слова доказывают, что он не имеет твердой веры и о законе християнском совершеннаго понятия — того ради, как для наставления его во оном, так равно и принесения в прегрешении своем истиннаго покаяния, отослать в тамошней епархии в пристойный монастырь»{630}.

Впрочем, не только светская власть, но и духовная во второй половине XVIII в. была склонна больше снисходить к человеческим слабостям, находя нередко богохульную брань «не с умыслу» и по «безнадежному пьянству» недостаточным основанием для тяжкого наказания «по законам». Вятский епископ Лаврентий (Баранович) 15 июля 1784 г. направил в Синод следующие соображения относительно наказания крестьянина Прокопа Симанова, сказавшего «неблагопристойные противу величества Божия слова» (Прокоп матерно выругался, прибавив «И с Богом!»): «Я по предложении от консистории сего дела, разсмотрев оное, нахожу, что преступление крестьянина Симанова в сем случае произошло от огорчения и от нехотения понести налагаемой на него от собрания его тягости, при том и от излишняго употребления вина, а особливо по невежеству и неразличию величества и могущества Божи-яго и ничтожества человеческаго в разсуждении Бога, и хотя следовало за то поступить с ним неизвинительно по силе прописанных в экстракте узаконений, но в разсуждении чистосердечнаго ево в согрешении сем с крайним сожалением раскаяния... [предлагаю] наложить епитимью церковную на один год, которую, хотя и благопристойнее было ему, Симанову, исполнить в каком ни есть монастыре, но как по причине сего долговремянная ево от дому отлучка может остановить домашнюю ево экономию и привесть ево в несостояние к платежу податей государственных — то в разсуждении сих обстоятельств — исполнить оную епитимию на месте преступления... в приходской своей церкви...» Синод согласился с мнением вятского владыки{631}.

На основании 133 дел о богохульстве и кощунстве в России XVIII в. можно заключить, что большинство преступлений «богохульников», как и преступление Петра Борщевского или Прокопа Симанова, состояло в пьяной брани или ругательстве в состоянии аффекта, когда в бранную речь включались упоминания святых, церкви, креста, Всевышнего, Богородицы. К «богохульным» преступлениям принадлежали и оговорки{632}, в частности, духовных лиц при богослужении; а также нанесение повреждений иконам или словесные поругания икон; кража окладов с повреждением иконы каралась и как уголовное, и как кощунственное деяние.

Примечательно, что в XVIII в. обвинение в «богохульстве» выдвигалось даже в случае критического высказывания о плохом пении и чтении в церкви. Например, Иван Липа, вернувшись из церкви, пожаловался соседке на несогласное пение: «в церкви пели, аки собаки лаяли». Такие слова доносительница назвала «богохульными»{633}. Купец Федор Четчюев обвинялся в том, что, вспоминая о посещении Воскресенского монастыря в Москве, сказал, что «Херувимскую» там пели «по-бесовски». За эти слова, произнесенные «в состоянии меланхолии», купец был наказан плетьми{634}.

Наконец, обвинение в богохульстве могло родиться и по явно надуманному поводу. В 1762 г. обер-аудитор Лев Шишков счел достойным основанием для обвинения в богохульстве и ереси то, что его сосед — полицейский подпоручик Никифор Батюшков назвал свою собаку христианским именем Фире. Аргументация доносчика рождает аналогии с гоголевской и щедринской прозой: «А понеже святая православная церковь имеет в почтении св. мученика Фирса и празнует ему 14 числа месяца декабря, а на оное (наименование собаки именем Фире. — Е. С.) хотя точного права нет, но мне разеуждается — не может ли то оному св. мученику в поругание причитатся, ибо естли кто так продерзок был, чтобы по имени или фамилии какова Беликова и знатнова господина сабаку прозвать, то в том никто сомневатца не может, чтоб скорое прошение, но и немалое б наказание тот продерзатель получит, [тем] <...> паче за святаго долженствует таковых несмыслен-ных бестыдных ругателей наказывать. И кто ж в том может спорить, чтоб истинному церкви святой сыну не досадно было слышать сие, что ково святая православная церковь святым мучеником почитает, тово именем неразеудной человек дерзает называть пса, чего мнится для достойнаго почтения святых веема стерпеть таковых без спрещения и наказания не может...» Далее доносчик Шишков помещает ссылки на Воинские артикулы и настоятельные рекомендации учинить Батюшкову телесное наказание и публичное покаяние. К чести Синода, эта высшая церковная инстанция оставила донесение Шишкова без внимания{635}.

Социальный состав обвиненных в богохулении и кощунстве в России XVIII в. был довольно пестрым. Более всего «богохульников» оказалось в армейской среде (31 солдат и представитель низших воинских чинов), между колодниками и арестантами (18 человек) и среди представителей церковного клира (15 человек). Прочие группы населения представлены следующим образом: 24 из крестьян и однодворцев, 9 работных (горнозаводских), 7 посадских, 6 купцов, 12 служащих (писцов, канцеляристов), 10 дворян{636}, включая казака-сотника и 7 иноземцев на русской службе (были и те, чье социальное положение нам установить не удалось). Подавляющее большинство обвинявшихся в богохульстве и кощунстве составляли мужчины{637}.

Если частые обвинения солдат и арестантов можно объяснить спецификой их положения (о чем будет еще сказано), то значительное количество духовных лиц, представших перед судом за богохульство и кощунство, требует некоторого разъяснения. Вероятно, в массиве используемых нами документов, особенно архивов Синода и консисторий, дела духовных лиц представлены более полно. Кроме того, матерная брань и «неподобное» поведение членов церковного клира