Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

медленно уступала место пониманию волшебства как «обманства и мошенничества». По замечанию А. А. Кизеветтера, «совестные суды, проводя официальную просветительскую точку зрения, порою сами непроизвольно сбиваются на почву старозаветных воззрений»{587}. Сопротивление магического мышления рационализму нашло отражение даже в приговорах высших инстанций, допускавших, например, такие примечательные формулировки: «хотя тех речей за действительные признавать не надлежит», но «признавается... немалое в блудодействе привращением подозрение»{588}; «заговорный от ружья от пули и от порчи (тетрадки, переписанные дьяконом Власом Федотовым. — Е. С.), <...> более за суеверные, нежели за волшебные (значит, все-таки волшебные были тоже? — Е. С.) почесть можно»{589} и т. п.

В 1758 г. Московская Синодальная контора долго и с нескрываемым интересом расспрашивает каптенармуса Петра Сибилева о том, как его «портит» полковник Приклонский. Расспросные речи фиксируют, как «по напускам полковника Приклонскаго и человека ево Тихана <...> порчи ево болезнь ему, Сибилеву, пришла. Смертельный причины явятся (?) таковыя — мозг отговаривают от головы <...> Весь-де он, Сибилев, от них заговорен — сердце, губа... и все члены у него заговорены, а научен-де он, Приклонской, и протчия от вахмистра Бырдина, которой-де отца ево, Сибилева, и мать заговорил, и от тех ево заговоров они померли, да и протчие в полку многия тем же заговорам от него, Бырдина, обучаютца, и теперь у него, Сибилева, от их заговоров во рту нёбо отпало, а исподняя губа превеликая зделалась». Только в этом месте расспроса синодальные следователи усомнились в речах Сибилева и записали: «А понеже у него, Сибилева, исподняя губа никакой величины не имеет, но ординарной на ней вид, как оной быть надлежит, оказуетця почему, разсуждаемо было, что оной Сибилев находится в замешательстве ума своего, и за тем более ево спрашивать неможно». В полку подтвердили, что Сибилев был уже не первый год в помешательстве и буйствовал, и только тогда Синодальная контора признала донос Сибилева на колдовство Приклонского «неосновательным», и Сибилева вернули в полк!{590}

Трудно достигался и единый подход к толкованию сущности «суеверного» деяния: для одних судей «суеверие» продолжало оставаться прежде всего «духовным» преступлением, для других — уголовным, для третьих — прегрешением неразумных «простецов». Различия становятся очевидными уже при сравнении того, как называли в документах следствия и в приговорах улику — текст заговора, заклинания или оберега. В 1720-е гг. о тетрадях с заговорами еще могли писать, как о «творящих тщету христианскому спасению»{591} а о волшебстве как о «противном христианству действии»{592}. В следующие десятилетия из лексикона документов, направленных на искоренение ворожбы, постепенно исчезают (хотя, конечно, не повсюду!) ссылки на «противность» магических верований христианству. В середине XVIII в. о том, что волшебство — «дело самому христианству чюждое и ужасное»{593}, вспоминали все реже и в основном лишь такие истовые защитники церкви, как ростовский митрополит Арсений Мациевич.

Светские и духовные последователи Феофана Прокоповича усвоили совсем иной тон определения заговорного текста — насмешливо-уничижительный. В следственных документах списки заговоров начинают называть: «приличные к волхованию безделицы»{594} (1723 г.); «нелепые и веема мерзкие и суеверные писмишки», «безделные и зловымышленные бредни» (1727 г.){595}; «суеверных безделников вымыслами безумными на соблазн сплетенных, благочестия и святей церкви противныя писмишка» (1728 г.){596}; «несмысленные и бреденные письмишки», «от самых безумных и недобровоспитанных несмыслов вымышленный бредни и шалости» (1746 г.){597}; «от порчи говорить и протчия враки» (1754 г.){598}, наконец, «бумашка, достойная сущего презрения», которую обвиняемый имел «прямо по слабости его смысла совокупно ж с суеверия» (1774 г.){599}.

Осмеяние волшебства и колдовства, равно как и прочих «суеверий», не только в законодательстве и литературных опусах, но и в повседневном судопроизводстве, можно было бы принять за полную победу просвещенного разума над «безумными» и «бреденными» поверьями. Но парадокс заключался в том, что «нелепая» или «бездельная» улика (будь то заговор, текст непризнанного «чуда», «жития», «видения») не только сжигалась сама, но обрекала на нешуточное наказание ее владельца. Жестокость сыска и тяжесть приговоров сводили на нет значение рассуждений о «недобровоспитанных несмыслах» или «глупости» «суеверов»{600}. Жестокость, заложенная уже в законодательстве, на практике приводила к тому, что вплоть до 60-х гг. XVIII в. к «держателям» текста «волшебного» заговора или к «лже-святым», «измышляющим ложные чудеса», применялись допросы с пристрастием и пытки. Известны в России XVIII в. и казни «суеверов»: в 1702 г. в Москве на Болоте сожгли старца Дионисия Грека вместе с написанными им волшебными «еретическими писмами», в 1720 г. в Туле казнили причастных к порче помещиков Таракановых Минку Буслаева и его товарищей; в 1736 г. в Казани сожгли симбирского «колдуна» и богоотступника Якова Ярова; в 1744 г. казнили через «отсечение головы» беглую крепостную Аграфену Игнатьеву за «окормление помещицы своей» (но также и «за злое к смертному убивству коровницы бабы Василисы Петровой»){601}.

Еще большее количество «мнимых волшебников» умерло в период следствия от болезней или после наказания (шпицрутенами, кнутом, плетью), на каторжных работах. Так, в 1723 г. отставного солдата Ивана Краскова только за гадание жеребейками Криксрехт приговорил шесть раз прогнать с ударами шпицрутенами через батальон, а только затем направить в Синод, который, в свою очередь, определил Краскову публичное покаяние: «Красков с 10 по 17 марта, каяся, вне церкви стоял и по заамвонной молитве в церкви Успенского собора пред народ вина его прочтена, и он в том у иереев и у предстоящих прощения просил и впредь подобнаго обещался не творить»{602}. Для выживших после телесного наказания новыми испытаниями грозили отправка в солдаты, ссылка в Рогервик, в Оренбург, в Сибирь или в «тяжкие труды» по отдаленным монастырям.

Только с 1760-х гг. центральные органы сыска начинают выносить приговоры, более сообразные политике «осмеяния» суеверий, все чаще ограничивая наказание краткосрочным покаянием под надзором настоятелей ближайших монастырей. К примеру, одна и та же ворожея — московская солдатка Пелагея Черная в 1755 г. за свое волшебство получила приговор: «бить плетьми нещадно и на полгода в наитягчайшие монастырские труды», а в 1760 г. донос на нее по части волшебства был почти оставлен без внимания, и интерес Тайная канцелярия проявила только к подлинности паспорта солдатки!{603}

Но что было ждать от судов низших инстанций, если сама просвещенная императрица Екатерина Великая не была в полной мере последовательна в применении к «суевериям» статей своего законодательства. Столкнувшись с необходимостью принять решение о приговоре бывшему камергеру Петру Салтыкову, она, конечно же, объявила «волшебство» «недейственным», «безпутным»,