Трудные дороги космоса - Владимир Александрович Шаталов

class="p1">Потом я еще раз вернулся в орбитальный отсек и снял со стены портрет Владимира Ильича Ленина, который обещал подарить музею Звездного городка, и только после этого окончательно перебрался в спускаемый аппарат.

Все трое занимаем места в креслах, и я докладываю на Землю о готовности к спуску. Земля разрешает его. Мне нужно сориентировать корабль на «торможение», так, чтобы он развернулся спиной вперед и тормозной двигатель оказался впереди по ходу движения корабля. Двигатель должен уменьшить скорость нашего корабля примерно на сто метров в секунду.

Ориентация корабля перед включением двигателя очень ответственная операция. Малейшая ошибка может привести к большим отклонениям от расчетной зоны приземления. Но сейчас рядом мои друзья, они контролируют мои действия, и я чувствую себя совершенно спокойно.

Корабль сориентирован, включена автоматика, и мы ждем включения тормозного двигателя. Медленно движется секундная стрелка по циферблату. Отлично знаем — система проверена и надежно сработает. А вдруг?

Но вот секунда в секунду начинает работать двигатель, мы ощущаем небольшой толчок в спину, что-то урчит сзади нас, пыль и другие мелкие частицы, только что свободно и беспорядочно плавающие по кабине, вдруг приобретают организованность и плавно устремляются к задней стенке кабины и прилипают к ней.

Волынов шлет нам по радио привет и желает мягкой посадки. Мы дружно кричим ему: «До встречи на родной Земле!» Он еще сутки будет находиться в космосе. Немного завидуем ему, для нас космическая эпопея уже заканчивается…

Тормозной двигатель отработал положенное время и замолк. Снова наступила тишина. Снова вернулась невесомость. Стараемся понять: все ли у нас в порядке, точно ли сработал двигатель? Первое впечатление — в нашем полете ничего не изменилось. Никаких новых ощущений. Кажущаяся полная неподвижность в пространстве. Тишина. Вид в иллюминаторах все тот же — Земля далеко, по-прежнему видим темное небо, ярко светит Солнце. «Глобус» показывает — мы проходим Африку. Но поверхность Земли закрыта облаками, и более точно определиться пока не можем — верим приборам. Все, что от нас зависело, мы сделали, автоматика тоже сработала точно. И все же тревожно на душе.

Так проходит десять очень долгих, томительных минут. Ждем разделения. Наконец раздается громкий хлопок, нас крепко встряхивает — это в точно назначенное время произошел сброс приборно-агрегатного отсека с двигательной установкой и орбитального отсека. В иллюминаторах мы видели, как промелькнули отдельные части нашего корабля. Теперь от него остался один наш спускаемый аппарат, все остальное сгорит в плотных слоях атмосферы Земли.

Заработали двигатели спускаемого аппарата, они развернули его лобовым экраном навстречу движению. Значит, спуск идет нормально и мы приближаемся к плотным слоям атмосферы.

Специальные датчики информируют автоматическую систему управления спуском. Она чутко реагирует на каждый сигнал и немедленно устраняет ошибки, уверенно и четко ведет наш аппарат в расчетную точку приземления.

Двигатели разворачивают спускаемый аппарат то в одну, то в другую сторону. В эти моменты в иллюминаторах становится видна Земля. Мы узнаем очертания Каспийского моря, Апшеронского полуострова, видим высокие Кавказские горы, залив Кара-Богаз-Гол. Перегрузки становятся заметнее, свинцом наливаются голова и руки. Нас все крепче и крепче вдавливает в кресла, дыхание затрудняется…

Ровный, спокойный спуск нарушается, нас отчаянно трясет, будто мы в пустой бочке катимся с горы по склону, усыпанному булыжниками. Гул за бортом усиливается, и кажется, что где-то рядом работают мощные реактивные двигатели. В иллюминаторах все ярче и ярче разгорается пламя, стекла покрываются копотью. На наших глазах сгорает, будто бумажный, металлический кронштейн теневого индикатора. Капли расплавленного металла, как воск, срываются набегающим потоком и уносятся вдаль. Зрелище внушительное. Мы наблюдаем его впервые. Никакие имитаторы на земных тренажерах воспроизвести подобную картину не могут.

Первым космонавтам, летавшим на «Востоках», приходилось испытывать еще большие напряжения, и особенно Гагарину, поскольку он был самым первым и все для него было незнакомым, да и, наверное, неожиданным.

«Востоки» могли осуществлять только неуправляемый спуск по баллистической кривой — от этого и перегрузки были вдвое большими, и нагрев оболочки значительно сильнее, и пламя за бортом бушевало куда страшней!

Но и нам переживаний хватает. Напряженно ждем главного момента — раскрытия парашютной системы. Тянутся, тянутся секунды…

Наконец чувствуем сильный удар и ощущаем всплеск перегрузок — это сработали замки люка парашютной системы, и из него вырвался вытяжной парашют. Еще один удар — пошел тормозной парашют. Через несколько секунд новый удар, всплеск перегрузок — раскрылся основной парашют. И тут перегрузки сразу ослабли, нас мотает из стороны в сторону. Аппарат начинает довольно быстро вращаться. Вращение замедляется, потом на секунду совсем прекращается и начинается снова, но в другую сторону… Понимаем — это закручиваются и раскручиваются стропы… Противный холодок пробегает по спине, но неприятное вращение скоро прекращается, и наш аппарат покачивается, как на волнах, посреди открытого моря. Мы вздыхаем с облегчением.

Открылись клапаны, и кабина заполняется свежим, удивительно «вкусным» земным воздухом.

Как быстро мы спускаемся, определить трудно. В иллюминаторах ничего не видно. Хотелось бы посмотреть на парашют, как он раскрыт, — но и его не видно, и приборов в кабине, фиксирующих скорость спуска, нет.

Если парашют плохо раскрылся и его тормозное действие недостаточно, автоматика должна сбросить его и раскрыть запасной… Она сделает это, когда приборы автоматического спуска зафиксируют более быстрый пролет «мерной базы», чем это предусмотрено программой. И вот мы, каждый про себя, гадаем: «Прошли «мерную базу» или нет?» Вроде бы, по расчетам, должны пройти. Смены парашютов не происходит — значит, все идет «по штату». Парашютная система «Союз», усовершенствованная и проверенная в пробных пусках, работает отлично, надежно.

Вдруг какая-то неведомая сила плавно приподнимает нас вместе с нашими креслами над полом спускаемого аппарата. От неожиданности вздрагиваем, потом громко хохочем — это автоматически наши кресла встали на амортизаторы — при приземлении они смягчат удар. Мы совсем было забыли про эту систему, хотя могли и должны были «взвести» свои кресла сами, вручную, если бы заданное время автоматика не выдала необходимой команды. Это заставило нас еще внимательнее сосредоточиться на контроле прохождения всех других команд, отодвинув эмоции на второй план.

Слышим еще один хлопок за бортом, понимаем — произошел сброс лобового экрана. Он принял на себя основной удар об атмосферу, защитил нас от бешеного воздушного потока, от тысячеградусной жары. Теперь он стал не нужен, и, чтобы облегчить работу парашюта, автоматика отбросила его в сторону.

Перед началом спуска Николай Петрович Каманин сообщил, что на месте приземления нас уже ждут. Снежный покров там довольно глубокий, и это тоже смягчит приземление. Ветер слабый, и особых неприятностей от него можно не ждать.