Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

обязанной даосской верности правилу, и т. д. Наконец, это относится и к взаимодействию гор и вод: горы призваны «широко обнимать», а воды – «растекаться всюду». И если «миссии-обязательства гор и вод не проявлены», то ни объятие, ни течение состояться не могут, а значит, и тушь не рассеет мрак, и кисть не оживит картину.

Художник по одну сторону, горы и воды по другую на равных принимают на себя миссии и обязательства, которые, как нетрудно понять, сообщаются: горы и воды «облечены»n способностями, как и человек, ибо наравне с ним происходят из общих Недр имманентности (они же – Небо) и сотрудничают в развертывании мира – не только на аффективном, но и на извечном уровне: проясняя Недра. Эта формула находит параллель у Конфуция, который уже увязывал в определении пейзажа горы и воды: «добродетельный человек» «находит радость в горах», а «мудрый человек» «находит радость в воде» («Лунь юй», VI, 21). В то же время обязательства, принимаемые на себя, с одной стороны, человеком, а с другой – горами и водами, неизменно берутся ими в отдельности, не «передаются» между полюсами, поэтому художник и пейзаж находятся в партнерских отношениях друг с другом и «встречаются в духе»: художник из недр своей способности обращается к недрам той способности, которой облечен мир и которую конденсирует в себе пейзаж, – тем самым он открывает себя заведомо причастным этим «внешним» недрам, взойти к которым стремится через живопись или мудрость. Но если в результате оказывается развенчан категорический статус объекта, который в западной системе противопоставляется художнику, если он беспрепятственно сообщается с миром через веяние-энергию и, как следствие, явление образа не вписывается ни в какие онтологические рамки, то какое значение может тогда быть придано живописи? И, прежде всего, можно ли тогда говорить применительно к ней об «истине»? Ведь очевидно, что, если наше теоретическое воображаемое (в котором находит свои основания физическая наука) несет ради этой возможности действительного, уже не фиктивного или принудительного, общения между художником и пейзажем ощутимую потерю, то эта потеря неизбежно подрывает идею перцептивного соответствия объекту, несовместимую с экзистенциальным расцветом в лоне пейзажной картины.

X. Об истине в живописи

1

«Покойная местность среди полей и холмов, в которой достаточно пищи для естества человека», – вот где хотел бы он «жить всегда», «безмятежно и непринужденно прогуливаться мимо родников и скал, насвистывая песни»; вот что «всегда доставляет ему радость…» Нет сомнения, что эти холмы, поля, родники, скалы – вовсе не декорации: такие пригожие, они развлекают, балуют нас (баловство – это несколько устаревшее, но такое уместное слово внесло свою лепту в ритм нашего детства). Художник и теоретик XI века Го Си в главе о пейзаже – «горах и водах», – с которой начинается его трактат, сразу ставит вопрос, за который мы так опасались браться: что заставляет нас «любить пейзаж»a и каковы его содержание и значение? Этот вопрос был стержнем его размышлений и в живописном творчестве (ср.: «Линцюань гаоцзы», С.Х.Л., c. 6). Попробуем оттолкнуться от этой суммы человеческого опыта, ничуть, как кажется, не привязанной к какой-либо идеологической конструкции, предшествующей выбору и установлению того или иного порядка ценностей, предшествующей даже культурным и историческим различиям, – такой, в какой каждый может узнать черты своей жизни и найти себя: «…рыболовы, собиратели хвороста и все те, кто живет в уединении, – продолжает Го Си, – вот с кем всегда приятно встретиться; крик обезьян и полет журавлей – вот к чему всегда испытываешь привязанность…» «Всегда» или «постоянно»b, потому что в этом находит выражение «начальная» природа человека: в лоне пейзажа мы воссоединяемся с жизненным и извечным, и в этом заключена не столько собственно мораль, сколько гигиена, причем гигиена, ценимая как идеал (у нас «гигиена» остается слабым, ограниченным термином[120]).

В самом деле, пейзаж разворачивается на кромке двух миров: по одну сторону – мир «пыли» и «шума», отталкивающий своими суетностью и пустозвонством, мир, в котором всё – «оковы» и «замки́» и который поэтому навечно приелся чувствам людей; по другую сторону – мир «бессмертных», «теряющийся в дымках и туманах», мир, к которому люди тянутся всеми чувствами, однако увидеть его не могут. Во времена «великого спокойствия», считает своим долгом добавить Го Си, порядочный человек уже не должен удаляться из мира и порывать со своей эпохой, как это было при развращенных династиях, когда иные из добродетельных вассалов не знали, как им сохранить свою чистоту. И всё-таки тяга, влекущая нас к лесам и родникам, наше желание разделить содружество с дымками и туманами осуществляются только в «воображении» и во сне, ибо днем, наяву, «наши уши и глаза от этого отлучены». Но вот появляется чудодейственная рука и «доставляет это в изобилии»: не покидая дома, сидя на циновке, я могу «изучить долины и родники»; мне «слышен негромкий отзвук обезьяньих криков и трелей птиц»; «чаруют взор своей игрой» блеск гор и краски вод. Как может подобное «не удовлетворить и душу других, – риторически вопрошает Го Си, – коль скоро так глубоко трогает меня»?

С радостью, доверяя мысль восхищению и в то же время не созидая никакого иного мира, не объективируя Потустороннее, Китай сумел высказать то удовлетворение, которое потребности человека находят в лоне пейзажа. Вернее, пейзаж не столько удовлетворяет наши потребности, как если бы в них содержалось ожидание, напряжение, одержимость, сколько их утихомиривает. Выбирая (в рамках антикультурного – даосского – противодействия растущему усложнению цивилизации) в пользу «бесхитростного», возвращая голос извечному, Китай открывает освобождающее, отстраненное от политики пространство – но не пространство дикости, а общество естественности. Пейзаж понимается им не как объект восприятия, а как заведомый дар нашим потребностям, помогающий нам обрести через них (и наперекор всяким произвольным построениям) «простые» пути имманентности. Пейзаж возвращает наше существо к его непосредственным побуждениям, восстанавливает его первородные привязанности; погружая нас в бесчисленные и беспрерывно оживляющиеся энергетические токи, он пробивает внутренние тупики и вновь связывает общением всё то, что оказалось разобщено, придавая каждому органу новые жизненные силы. Среди «скал и родников», вблизи простых существ наша жизнь расцветает и крепнет; телесные ткани вновь наливаются соком; внимание избегает как избирательности, так и рассеянности; дух гуляет по своей воле, не мчась к чему-то определенному, но и не застывая на месте. Всякая направленность – будь то направленность желания или мысли – исчезает: мы «набираемся сил». Даже трансцендентность невидимого уже не вселяет страха. Теперь она не довлеет над миром, а щедро открывает его навстречу неизмеримому, подобно тому как формы пейзажа