Каждый в своей темнице - Дмитрий Карякин

игра с реальным мячом останавливается, а вот второму мячу он не помеха. И Павел в первый раз с утра улыбается. И Павел проходит через арку и наконец оказывается во дворе, где его встречает грустный мандёж голубей в лужах и заливистый пиздёж воробьёв, которые так наполнили собой куст сирени, что кажется, будто щебечут сами ветки. Павел пересекает этот двор по диагонали, не отклоняясь от своего маршрута, стараясь выбирать такие проходы между машин, в которые может пройти человек с двумя пакетами в руках, особенно если у этого человека в одном пакеты лежат консервы. В самом центре двора стоит металлический столб, а вернее сказать, просто труба с антеннами сотовой связи. На этой трубе Павел видит объявление о пропаже собаки, объявление напечатано на цветном принтере, убрано в файл от дождя, в самом объявлении подробно описана пропавшая собака, но нет её фотографии. Павел на секунду думает, что, может, и понимает собаку, сбежавшую от хозяев, у которых нет ни одной её фотографии. И вот это, как ни странно, самая светлая мысль Павла, если считать с момента его выхода из дома. В следующий двор Павел попадает через проход между двумя домами, такой узкий, что разойтись в нём два человека с пакетами из магазина могут только если каждый из них уберёт левую руку за спину. Павел смотрит вверх и думает, что если сюда что-то упадёт сверху (ага, он так и думает “что-то”, хотя прекрасно знает, “что” это может быть и кто может быть в этом “чём”), то рухнут сразу оба дома и жертв будет в два раза больше. На самом деле, конечно, их будет больше в полтора раза, если предположить, что сверху падает такой же дом, как и те, между которыми сейчас проходит Павел. И Павел проходит между этими двумя домами, через узкий проход и через свои мысли. И внезапно он попадает в запах жареной рыбы. Вернее сказать, попадает-то он, конечно, во двор, но двор при этом заполнен запахом так, что становится сразу понятно, что появился тот не из какого-то окна квартиры, потому что ни в одну квартиру не влезет так много людей, чтобы понадобилось жарить столько рыбы. Скорее всего, выходит этот запах из гудящей неподалёку от прохода вытяжки кулинарии на первом нежилом этаже дома, за спину которому заходит сейчас Павел. Удивительно лишь, что он не почувствовал этот запах заранее, ещё в прошлом дворе, такой уж он суровый. Может быть дело в удачной розе ветров, а может быть в том, что концентрация этого запаха резко повысилась и пробила какую-то границу чувствительности носа Павла. Одновременно с этим резко повысилось и его раздражение от вибрирующего в кармане телефона. И вот Павел подходит к скамейке, ставит на неё пакеты (скамейка немного мокрая, но это ничего), достаёт телефон, сдвигает вниз шторку уведомлений, смотрит на них со смешанными чувствами любви и ненависти (причём смешаны они не как горох и чечевица у Золушки, и даже не как просо и маковые зёрна, а как синяя и жёлтая краски в зелёной), смахивает их вбок и включает на телефоне полётный режим, в общем-то нужный здесь, в подземной полости только на такой случай. “Нет меня”, — антикартезиански думает про себя Павел, но дальше эту мысль не развивает, а подхватывает свои сумы и продолжает движение в сторону магазина. На следующей скамейке сидит дед, у которого, может, и нет внуков, но есть седая борода, поэтому Павел для себя обозначает его как деда. Рядом с ним, всеми четырьмя лапами на скамейке сидит небольшой пёс с такой же окладистой белой бородой, которая превращает его голову в шар созревшего одуванчика. Дед шёпотом отчитывает пса и вынимает у того из шерсти круглого лица мелкие колючки сухой череды. Павел думает, что уж у деда наверняка есть фотографии этого пса и много их. И ещё Павел думает, что дед и пёс имеют неплохие шансы умереть в один день, потому что пёс выглядит довольно молодым, а дед так наоборот. И ещё Павел думает, что очень уж много сегодня мыслей о смерти и что надо уже и расслабиться и забить и неплохо было бы посмотреть в телефон, но руки заняты, а телефон он только что сам переключил на самолётный режим. Около выезда из двора стоят два подростка с самокатом. Один из них показывает другому на забитые мокрой грязью колёса и говорит: "Понятно, почему он не едет, он этой заэтовывается". Второй смотрит на самокат так, будто хотел бы сдвинуть шапку и почесать в затылке, но этого жеста нет в его репертуаре, да и стал бы он носить шапку весной. В следующем (предпоследнем что ли) дворе Павел видит хоккейную коробку. Эта коробка ему известна, они с Бобром иногда ходят сюда, когда занята ближайшая к дому. Сейчас эта коробка находится в середине превращения из хоккейной в баскетбольную. Большая часть резинового покрытия не только оттаяла, но уже и успела высохнуть. Островки крупитчатого дроблёного льда остались только под самыми кольцами и когда мяч случайно попадает в них, то не отскакивает, а недовольно шипит и остаётся лежать. Это, впрочем, не мешает примерно пяти маломерным баскетболистам, они поднимают мяч и продолжают ведение. Через двор нельзя найти напрямую, грязь на диагональной тропинке раскисла и превратилась, ну, собственно, в грязь. Газон же возле тропинки так густо усеян первоцветами собачьих какашек, что Павлу даже думать не хочется о том, чтобы использовать его для прохода, и он влачится по прямоугольнику двора, обходя его по периметру. Узкий тротуар кое-где чуть ли не наполовину перегорожен бамперами припаркованных машин, поэтому Павлу всё время приходится поворачиваться, уклоняться, откачиваться в сторону, подменять ногу для следующего шага, надеяться что никто не пойдёт ему навстречу, перепрыгивать через лужи с отягощением в виде двух пакетов (да ещё и с консервами) в руках. Поэтому он с облегчением вздыхает, когда тротуар разрывает площадка у подъезда, на которую машины не могут попасть из-за вмурованных в дорогу жёлтых бетонных полусфер, которые могли быть похожими на шляпки гигантских грибов, пробившихся через асфальт, демонстрируя силу природы, которая превосходит все попытки человека её укротить, но похожи они только на полусферы, сделанные из бетона и покрашенные жёлтой краской для лучшей видимости или просто потому что так положено по ГОСТу. Возле приоткрытой железной двери подъезда стоит женщина младшего пенсионного возраста. Одной рукой она придерживает дверь, другой же пытается завести, а уже, пожалуй что, и затащить в