Танцор Ветра. Том 4 - Константин Александрович Зайцев

и смотрел на таможенника так, как тигр смотрит на козлёнка, привязанного к столбу у водопоя. Без голода и без интереса. Козлёнок никуда не денется, и съесть его можно в любой момент — вопрос лишь в том, когда старший брат решит, что пора перекусить.

Ко мне Кремень повернулся с прищуром.

— Выспался, младший?

— Наполовину.

— Поздравляю. Я, например, вообще не спал.

— Ты просто фанатик, старший.

— Скорее, знаю, что если я сейчас лягу, то усну на сутки.

Мэй Лин едва заметно повела головой в его сторону, ровно настолько, чтобы показать, что она слышит эти мелкие подколки. Не замечание, не раздражение — просто фиксация, как у хорошего чиновника в реестре. Кремень поймал её движение и отсалютовал пиалой — подчёркнуто вежливо, почти церемониально. Между ними с прошлой ночи ничего не изменилось. Перемирие всё ещё держалось, но оно было хрупким. На улицах такое называют «перемирием на длине вытянутой руки с ножом».

Кремень не любил Канцелярию, и я его прекрасно понимал. Мой старший брат никогда не забудет, что именно по их приказу Призраков больше нет. И никогда не простит.

Мэй Лин это прекрасно знала. И знала, кто сидит перед ней на скамье с чаем. Лорды-когти не глупы, иначе они не становятся лордами-когтями. Она читала его досье, видела цифры погибших у него под командой и количество выигранных штурмов. Для неё Кремень был оружием экстра-класса, тем редчайшим боевым инструментом, который не появляется в руках по заказу, а приходит сам, когда ему вздумается, и уходит так же, не спросив. Такое оружие не заставляют. Его уважают и дают ему работу, на которой оно может проявить себя. Поэтому она терпела его колкости. Поэтому не возражала, когда он на совещаниях срезал её людей за нечёткие карты. Поэтому подливала ему чай из собственного чайника, а не отправляла слугу.

Я сел на край стола напротив таможенника. Он вжал голову в плечи. В его глазах мелькнуло узнавание, и узнавание это было страшнее любого страха перед ножом. Так смотрят на того, про кого слышали больше, чем хотели бы услышать за всю свою жизнь. Так смотрят на тень, которая может прийти за твоей жизнью в любой момент.

— Господин…

— Молчи, — перебил я мягко. — Говорить будешь, когда я спрошу.

Он закрыл рот так быстро, что щёлкнули зубы.

Я повернулся к старшему из двух допросчиков Мэй Лин. Лицо у него было как у писца — вежливое, немного уставшее, с мелкими морщинками вокруг глаз от постоянного сидения над бумагой. А руки — как у мясника: широкие, с короткими пальцами, с въевшейся в кожу тёмной каймой под ногтями. Идеальный мастер допросов.

— Что он сказал?

— Имена поставщиков со своей стороны. Маршруты. Суммы. В основном то, что и так было в бумагах, если их прочитать правильно, — голос допросчика был ровным, почти скучным, как будто он зачитывал список закупок провианта для гарнизона. — Но есть детали, которые в бумагах не прочитаешь. Посредник приходил к нему раз в десять-двенадцать дней. Средний рост, средний возраст, средние черты лица. Не запомнил — говорит честно, и я ему верю. Таких лиц не запоминают не по глупости, господин, — он запнулся, но тут же поправился, — господин Ли. А потому что они специально сделаны так, чтобы их забывали. Больше всего это похоже на безликих гонцов.

— Курьер Советника явно из них? — кивнул я, соглашаясь.

— Да, господин. Он самый. Я его след отрабатываю с прошлого лета. Три раза был в двух шагах, и все три раза уходил без следа.

Кремень хмыкнул. Одобрительно. Хорошие дознаватели — как хорошие охотничьи псы: их уважает любой охотник, независимо от того, чей хозяин их держит.

— А последний приказ? Который сжечь документы — разве пришёл не от посредника? — спросил я.

— Не от него, — допросчик взял с полки маленький холщовый мешочек, развязал его не спеша, словно совершал ритуал. — Запиской. Курьером был мальчишка. С биркой для опознавания. Бирку мальчишке дали, чтобы подтвердить право доставки. Показал — и забрал обратно.

Он высыпал содержимое мешочка на стол.

Серебряная пластинка выпала с мягким звоном, прокатилась чуть вперёд и остановилась, блеснув в свете масляной лампы. С ладонь ребёнка, с аккуратным прокусом на одной стороне — похоже, мальчишка пробовал её на зуб, как принято у уличных пацанов, когда им дают в руки монету. Хорошее серебро, не мягкая сыромесь, а плотный сплав, который звенит иначе. На одной стороне вычеканен иероглиф «канцелярия». На другой — три точки, сложенные в треугольник.

Я взял её двумя пальцами и поднёс к лампе.

Металл был холодный. Слишком холодный для серебра, которое носили под одеждой у живого тела, — значит, её изготавливали с вплетением потоков эссенции. Схема у меня в груди слабо отозвалась, словно увидела старого знакомого, которого не ждала встретить в этих краях.

— Мальчишку взяли? — спросил я, не отрываясь от разглядывания пластинки.

— Взяли час назад. Сейчас чистый, накормленный, спит наверху. Мы выяснили у него всё, что можно; теперь он побудет у нас в гостях, пока операция не закончится.

Кремень, услышав это, коротко кивнул. Про этот аспект работы Канцелярии он, похоже, забыл, а сейчас пришлось вспомнить. По лицу его ничего не пробежало, но пиала в его руке на мгновение замерла на полпути к губам. Мелочь, которую заметили, наверное, только мы с Мэй Лин. Но мелочь важная.

— Он рассказал всё, что знал, — продолжил допросчик, не замечая этой мелочи. — Бирку ему дал человек в тёмном халате, возле храма Безмолвного Неба, утром прошлого дня. Велел отнести записку в таможню, показать бирку начальнику, дождаться, пока тот прочитает и кивнёт, и принести бирку обратно к тому же храму, отдать тому же человеку. За это — два медяка. Мальчишка всё сделал правильно. Отнёс, показал, принёс обратно, получил деньги. Потом мы его нашли. Потратил к этому моменту один медяк на жареные пирожки.

— Описание человека?

— Тёмный халат. Лицо скрыто тряпкой. Руки в перчатках из тонкой кожи. Голос простуженный, но это могло быть маскировкой. Роста среднего, чуть сутулился. Больше ничего. Мальчишка толковый, и если бы было что запомнить, он бы запомнил.

Тот же, что приходил в таможню. Или другой из той же группы. Неважно. Важно другое.

Я медленно положил серебряную пластинку на стол, прямо под лампу, так, чтобы все её видели. Кремень поставил пиалу с