Танцор Ветра. Том 4 - Константин Александрович Зайцев

чаем рядом и наклонился, рассматривая. Его тёмные глаза сузились, пытаясь прочитать в чеканке что-то, чего в ней, на мой взгляд, не было, — но у него всегда был особый взгляд на такие вещи. Ритуалист до мозга костей.

— Что, младший? — негромко спросил он, не поднимая головы. — Знакомое что-то?

— Знакомое. — Я посмотрел на Мэй Лин. — Это не служебный знак Канцелярии. Я видел похожий когда-то у наставника. Он снял его с тела канцеляриста, которого зарезали в переулке много лет назад. Тогда мне было зим двенадцать, наверное. Наставник долго на него смотрел, вертел в пальцах, будто пытался вспомнить кого-то, кого забыл. Потом убрал в тайник и больше не доставал.

Кремень и Мэй Лин обменялись короткими взглядами. Впервые за этот разговор — не оценивающими, а рабочими. Между ними проскочил ток, мгновенный, деловой, как между двумя клинками, что обкатывают на одном точильном камне. Этот ток я увидел и запомнил. Хорошо, когда у твоей команды начинают работать общие рефлексы. Значит, к вечеру они будут работать согласованно, и это главное.

— Это внутренняя метка, — произнесла Мэй Лин ровно, глядя на пластинку. — Отдел Номер Семь. Архивное делопроизводство. Раньше был внутри Тайной Канцелярии. Сейчас на бумаге не существует. Официально расформирован двенадцать лет назад.

Кремень коротко фыркнул.

— Двенадцать лет назад, значит.

— Да.

— Дивное совпадение, — его голос стал ядовитым, как сок чёрного корня, которым травят собак в южных провинциях. — Канцелярия двенадцать лет назад распускала много интересного. Включая тех, кому потом дырявила спины на окраинах империи, не ставя этих самых распущенных в известность о том, что они мешают.

— Я была в то время младшим писцом второй ступени, — ровно ответила Мэй Лин, не поворачиваясь к нему. — И не имела отношения ни к роспуску Крылатых Призраков, ни к роспуску Отдела Семь. Мы это уже обсуждали.

— Обсуждали, — Кремень снова взял пиалу, отхлебнул. — Просто всё время вспоминается по разным поводам. Весь их чёртов архив как болото — куда ни ступи, где-нибудь захлюпает.

Воздух в погребе загустел на пару секунд. Таможенник на табурете съёжился ещё больше, словно почуял, что сейчас что-то произойдёт, и пытался стать невидимым.

— Старший, — сказал я тихо.

Кремень посмотрел на меня. Один долгий взгляд. Потом чуть наклонил голову, и это был его своего рода кивок, своего рода извинение, но не ей, а мне. Он знал правила, как знал их всякий профи с большим стажем: когда работаем — работаем. Личное — после. Личное можно потом хоть кувшинами, хоть ножами.

— Извини, лорд-коготь, — бросил он, не глядя на неё. — Вырвалось.

Мэй Лин не удостоила его ответом. Это тоже была часть их перемирия. Она не принимала его извинений на словах. Она принимала их на деле — тем, что продолжала с ним разговаривать, ставить его на ключевые позиции и подливать ему чай. В её мире это стоило больше, чем любое «ничего страшного».

— Расформирован, — повторил я, возвращая разговор в рабочее русло, — но бирка ходит. Значит, отдел кто-то держит. Неофициально. Частная ветка, а знаки казённые.

— Значит, у них где-то есть материальная база, — подхватил Кремень уже деловым тоном. Ярость его погасла так же быстро, как вспыхнула, — умение, которое я у него в последние дни оценил особо. — Архивы, шифровальщики, писцы. Такое не спрячешь под прилавком у менялы. Для этого нужно помещение, а скорее — сеть помещений. А значит, нужны деньги, много денег. Что приводит нас к простому выводу.

— Советник, — бросил я.

— Вероятнее всего.

— Или кто-то, кто стоит рядом с Советником, — Мэй Лин отлипла от стены, сделала два шага к столу, остановилась напротив арестованного. Таможенник задрожал, как ивовый лист на ветру, и, клянусь Небом, я не стал бы на него в этот момент ставить ни единой медной монеты. Она смотрела на него не мигая, и этого взгляда мне хватило бы, чтобы признаться в преступлениях, которых я не совершал.

— Ты слышал про «Багровые Паруса»? — спросил я его тихо, не отрывая взгляда от его лица.

Он дёрнулся. Так дёргается рыба, когда её уже подсекли, но ещё не вытащили, и вся надежда рыбы направлена на то, что крючок сорвётся.

— Слышал… один раз, господин… клянусь пятью драконами, только один раз…

— От кого?

— От посредника. Он говорил это в разговоре с помощником Советника. Не мне, господин. Я случайно услышал. Я не должен был этого слышать…

— Что именно он сказал?

Таможенник сглотнул. Глаза его забегали туда-сюда, и я почти видел, как в его голове прокручивается простая и очень старая арифметика: сказать — возможно, дольше прожить; не сказать — точно короче. В конце концов, он, как и большинство чиновников средней руки, выбрал более долгий вариант.

— Они стояли у окна. В моём кабинете. Я вышел за чернилами, вернулся. Они меня не услышали. Я остановился за ширмой и не стал выходить. Посредник говорил тихо, но отчётливо. Очень отчётливо, господин. У него такой голос — ровный, как у хорошего писца, когда он диктует документ под запись. «Паруса готовы. Третья ночь — открытые врата. После этого — провинция наша». И помощник Советника спросил: «А гарантии?» А посредник ответил: «Гарантии у Матери. Жрец подтвердил».

У Матери. Жрец подтвердил.

Кремень напрягся всем телом, хоть и не шелохнулся.

— У Матери, — повторил он. — Он прямо сказал это слово?

— Прямо, господин. «Гарантии у Матери».

Старший брат посмотрел на меня, и в его тёмных глазах вспыхнул тот же огонь, что я видел в ночь, когда мы стояли над картой и планировали Павлин. Так горят старые угли, которые казались уже остывшими, но стоит пустить на них ветер — и они показывают, что под пеплом у них ещё живая сила.

— Эти ублюдки уже не скрываются, — произнёс он. — Они даже не делают вид. Это уже не подготовка. Это уже завет.

Мэй Лин тоже всё прекрасно поняла. Её лицо не изменилось ни на волосок, но я увидел, как дёрнулась у неё щека.

— Мать Изменений, — сказала она ровно. — Как гарант сделки. Советник не просто использует культ. Он принёс жертвенную клятву. Это значит, что сделку нельзя отменить. Нельзя откупиться. Нельзя переиграть и выйти на полпути. Либо мы срываем ритуал до того, как она примет жертву,