Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

афиняне твердо знали, что делать. Город будет воевать. На тот момент к оружию призвали всех афинских мужчин, способных держать его в руках, но, поскольку совокупная военная сила Афин примерно в двенадцать раз уступала персидской армии, афиняне бросили по всей Греции клич присылать войска им в подкрепление. Со своей стороны, они прекрасно понимали, что персы пришли не к ним одним — в их планах покорить всю Грецию. И потому считали вполне логичным, что вся Греция уже только из чувства самосохранения должна встать на защиту Афин, каких бы враждебных чувств ни таили к ним отдельные полисы.

В реальности никакой военной помощи афиняне не получили, на что и рассчитывали персидские военачальники. Все в Греции понимали логику Афин. Но все понимали также, что, окажись они единственным из всех полисов, кто пришел на подмогу, они автоматически станут первой позицией в списке военных целей Персидской империи. Таким образом, греческим государствам оставалось одно из двух: либо всем миром бежать на помощь Афинам, либо никому не делать этого. Учитывая индивидуализм и своенравие полисов, лишь совсем свихнувшийся оптимист мог ожидать, что они вдруг разом сплотятся — даже перед лицом экзистенциальной угрозы, какую представляли для Эллады персы.

И все же нашлись те, кто в ответ на призыв немедленно собрал и отправил войско в помощь афинской армии — целую тысячу ополченцев, которых удалось наскрести крошечному беотийскому городку под названием Платеи. Тому имелись две причины. Первая состояла в том, что Платеи располагались неподалеку от Афин и был риск, что персы походя «проглотят» городок как удачно подвернувшийся бонус в придачу — точно так же, как при первом вторжении они по пути в Македонию легко и непринужденно «проглотили» фасосцев. Вторая причина была более альтруистического свойства: афиняне всегда проявляли к платейцам мягкосердечность, и теперь пришло время воздать им добром за добро.

За несколько лет до того Фивы в русле своей экспансионистской политики давили на Платеи, желая принудить город войти в Беотийскую конфедерацию. Платеи отказались. В поисках поддержки город сначала обратился к Спарте — недаром ее считали не только самой мощной, но и самой высоконравственной военной державой во всей Греции. Спартанцы в помощи отказали, но намекнули, что более надежным защитником могли бы стать Афины. В этом просматривалась логика, поскольку Афины и Спарта в те времена состояли во вполне дружеских отношениях, а Афины к Платеям были намного ближе. Правда, Геродот — причем далеко не единственный среди греков и не чуждый цинизма — заподозрил, что на самом деле предложение спартанцев преследовало неблаговидную цель испортить отношения между Афинами и Фивами.

Если таковым было истинное намерение спартанцев, то своего они добились. Афиняне встали на защиту независимости Платей, ради чего даже вступили в короткую, но ожесточенную войну с беотийцами. Победа осталась за афинянами, границу между Платеями и Фивами закрепили по руслу реки Асоп, а сами платейцы прониклись к афинянам вечной признательностью.

Как ни приветствовали афиняне подмогу в тысячу ополченцев, в военном плане это воинство могло иметь лишь символическую ценность. Кто на самом деле был нужнее всего афинянам, так это спартанцы. Если Спарта поспешит на помощь Афинам, тогда другие греческие государства всерьез задумаются, не подключиться ли и им к драке, — вот какое властное влияние на умонастроения древних греков имела Спарта. К тому же, одержи альянс Афин и Спарты победу над персами, эти две державы получат полное право задать неудобные вопросы уклонившимся.

И Афины спешно отправили к спартанцам гонца с призывом взяться за оружие. Тем гонцом был бегун по имени Фидиппид. Широкой публике мало известен тот факт, что хорошо тренированный бегун способен обогнать лошадь, особенно если дистанция пролегает по пересеченной или гористой местности. Так что греческие государства специально держали у себя гонцов-скороходов, натренированных покрывать длинные расстояния за поразительно короткое время.

В нашем случае Фидиппиду предстояло быстро преодолеть 246 км, отделявших Спарту от Афин, и по пути перевалить через горный хребет. Согласно Геродоту, Фидиппид отправился в путь сразу после того, как Афин достигли вести о падении Эретрии. Он покрыл расстояние за полтора дня. (Реальность такого свершения недавно подтвердили современные бегуны. И даже подтвердили, что дистанцию можно преодолеть чуть более чем за сутки, при условии, что бегун находится в наилучшей спортивной форме и не против потом свалиться с ног от изнеможения. Фидиппид потратил больше времени, но следует учитывать, что ему пришлось распределять силы, поскольку еще предстояло принести ответ спартанцев назад в Афины.)

Можно предположить, что спартанцы не слишком обрадовались прибытию быстроногого гонца. Судя по упоминаниям философа Платона, в то время вроде бы снова зашевелились илоты Мессении. Это было вполне ожидаемо. В Античности не хуже нашего знали, что враг твоего врага тебе друг, и илоты, прознавшие, что персы уже в Греции, вполне могли возлагать на них надежды как на потенциальных союзников и освободителей. В поддержку гипотезы об илотских беспорядках свидетельствует также упоминаемая Страбоном Мессенская война, сведения о которой в других источниках отсутствуют, хотя приблизительно в то время она действительно могла случиться, да и наш добрый знакомец Павсаний сообщает, что в начале V в. до н. э. мессенцы массово бежали на Сицилию после неудавшегося мятежа. И могло оказаться, что спартанцы действительно хотели оставить дома часть армии, чтобы присматривать за своими беспокойными подданными.

Более того, по мнению спартанцев, афиняне сами напросились на неприятности. Вольно же им было ввязываться в Ионийское восстание, участвовать в котором поостереглась осмотрительная Спарта. Она имела право поинтересоваться, почему Афины не посоветовались с ней, прежде чем направлять свои корабли в Малую Азию (где афиняне, кстати, дошли до столицы персидской провинции, города Сарды, и стерли ее с лица земли). Неудивительно, что персам захотелось нанести афинянам ответный визит и дотла сжечь их обожаемый полис. Однако с какой стати афиняне теперь просят спартанцев вызволить их из беды, хотя сами же безрассудствами навлекли ее на свои головы?

Но при всем при этом, как ни желали того спартанцы, они не могли просто взять и отказать афинянам в их просьбе.

Во-первых, нельзя было закрыть глаза на присутствие персов в Греции, чьи бы провокации ни привели их сюда, тем более что, даже захватив Афины, персы вряд ли бы остановились. И если спартанцам все равно предстояло выступить против персов в защиту собственной независимости, то воевать с ними представлялось разумнее на чужой территории, далеко от Лаконики.

Во-вторых, вся Эллада с надеждой ожидала, что Спарта встанет во главе сопротивления персам. Спартанцы знали, что их армии и материальных ресурсов для этой роли недостаточно, но мысль, что о том станет известно во всей Греции, была для них смерти подобна. Оставалось два