Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

И что я произвёл с собой ради движения жизни! Произвёл.

____

Я никогда не откажусь играть первую роль, но кажется мне нужно перестроиться. Скорей, скорей жить и меняться. Я всем ещё буду. И увидит она. Впрочем, когда она увидит, мне будет уже всё равно. 2-го ноября, в пол-часа с 16.30 до 17.00 я перестроился весь. Снова началась жизнь. И подумал, как скушно мне с ней было. Всё я – только я и энергия, и выдумка – она же – ничего.

6 декабря

Как провёл эти дни: 4-го хотел есть, пошёл к Зайцевой – покормила. Сидел, говорил, вернулся домой – оделся. Взял керамическую кружку и пошёл к Наташе на день рождения. Пил, потом очнулся утром с ней в постели. /Помню, что хотел уйти вчера, но она не пускала/. А её муж на другой кровати один. Далее с ним за пивом, потом около пяти-шести – мы голые вдвоём, и делали это, а он на соседней кровати спал, храпел. Достоевщина.

Кто-то позвонил. Оказывается пришёл Генрих, а я лежал голый в постели, Генрих удивился, пили водку, потом поехали к Ольге Владимировне все, и пили там. Ночью я взял Наташу, и увёл её к себе домой. Доехали в такси буквально на медяки. Целая ночь с ней и утро. Вышли из дому, я буквально падал в обморок. Зашли на моей же улице к Урьеву, выпили у него чаю. Я поехал на Маяковскую, договорился с Бахом, а она на работу. К Баху опоздал – увидел идёт Сумарокова /Еленина подруга/ в длинном пальто до полу.

Прошлась со мной до Белорусского вокзала. Я говорил нервно и возбуждённо. Потом вернулся к Маяковской, и дошёл к Диме. Его не было, потом к Салнитам, на Гнездниковский. У них увидел Женьку Бачурина. Разговоры обо мне. Поехали к Ольге Владимировне. Там провёл ночь ошалевший Алейников. Он с укорами. Соврал я ему, что ничего не знаю, он пошёл купил водки и вина. Мы ели, и выпили с ним вдвоём бутылку водки. Он опьянел – ругал меня, хотел, чтоб я ехал с ним к нему. Я не хотел, а Бачурин запрещал. Мы в такси завезли его к Наташе на работу, у площади Дзержинского. Он говорил, что если умрёт – я буду виноват. Мы еле от него избавились. Потом мы с Бачуриным пошли к Кабакову. На машине Кабакова и ещё Андриенков с женой и Лена Михайлова поехали в Челюскинское[114], где Бачурин пел, а я читал «Золотой век» и стихи. Очень хорошо читал. В машине был возбуждён, много говорил. Потом Кабаков всех отвёз, и вот я дома. Я совсем безнравственный человек – была у меня любовь – но как со мной жестоко обошлись – я теперь без любви с пустым сердцем – мне хочется позвонить ей Елене, но уже для того чтоб отомстить чем-то, подчинить её. Мне хочется подчинить её всё же и оттолкнуть, причинить этим боль. Пусть полюбит меня, а я… Но кажется такого никогда не будет. /Свеча догорела. Роман дочитан до конца. В комнате холодно. И на улице уже светлеет/.

Я люблю её, потому что должен любить красивое, самое красивое и изящное. Вы – ядовитый цветок, вот что я скажу, и оттого красивый.

Если б у Вас был хвост, такой нежный красивый хвостик, я бы наматывал его на руку. Хвост, как слабый побег картофеля, синеватый. Вы бы сидели голой, а он бы свисал со стула. Так нельзя, говорил бы я, у нас же гости.

Я ел апельсины, я ел немного жареной рыбы – мои руки пахнут апельсинами и я испытываю жуткое наслаждение от этого и другого.

7 декабря

Сегодня же, просидев весь день голодным, я был в «Юности» с Бахом. Там через Славкина /зав. отделом сатиры и юмора/ и с рекомендацией Слуцкого я попал к Натану Злотникову – зав. отделом поэзии, и он взял у меня стихи, сказал, что будет пробивать и печатать. Дал я ему 10 стихотворений. Он просил принести ещё, чтоб выбрать[115].

После этого впервые за день поел в «Лит. газете», и посмотрел там же американский фильм «Эль-Греко»[116], и позвонив Сапгиру был с Бахом у него. Выпили водки с перцем и клюквой заели. На завтра у меня 5 копеек. Утром нужно кого-то вызвонить о деньгах, занять и как-то выкрутиться с квартирой.

Все же мне обидно, что Елена ко мне не придёт, не совершит какого-то безумного поступка. Каждую ночь, возвращаясь домой, я иду тихо, и думаю может сейчас увижу её ожидающую. Но нет. Боже, если б меня любили! Как хочется мне вызывать любовь! А вот оказывается напрасно. Напрасен мой облик, мои стихи, моё тело… всё во мне напрасно. Но теперь уж я рассуждаю отвлечённо, а не так. Я уже успокоился, но разве это хорошо? И я может таким подлецом стану. Думаю что нет, нет, нет! Никогда. Впрочем, довольно дневника. Работать. Писать, писать, работать. Хватит личной жизни, потрясений и больниц. Хватит. Не жалея себя говорю я это, а напротив.

____

В прекрасные переходные дни в России блещет солнце. В открытом чреве шкафа сидят и видны костюмы. Как бы голубая жилка бьётся в эти дни у мира! И ты говоришь себе «Я счастлив!». Хотя ты несчастлив.

10 декабря

Вчера /9-го/ весь день провёл с Генрихом. 1 бутылка водки у него. И я жаловался на Елену, и просил его рассказать обо мне ей. Вечером с ним же в Доме Кино в баре, много пили. Потом встретили Ирму – переводчицу[117], и с ней были – грузин Васо, и некая Натали, Наташенька, с вращающимися глазами. Я был мрачен, пил, имел вид, наверное, страдальца. Грузин не мог достать ей свечку над нашим столиком. А она хотела взять себе эту свечку. А я отвернул гайку и снял ей свечку хладнокровно, при всем честном народе. О, она отблагодарила меня взглядом. Вообще оценила, оказала внимание. Потом она ушла. Она знает Любу Горяеву, Ольгу Владимировну и Володю – её сына[118]. Очень мне понравилась. Потом Генрих купил водки, и мы поехали к Фариде, где сидел Мамлеев. Выпили бутылку, разговоры о Боге. Уехал домой в метро.

Вышел из метро, и что-то как толкнуло. Пошёл на бульвар, там иду, вдруг крик «Дори!», сел на скамейку, она Елена с собакой. Собака подбежала ко мне, а она не идёт. Я встал, и решил уйти. Пошёл, но на повороте аллеи столкнулся с ней. И мы разговаривали. О чём, я не помню. Она даже уходила домой за сигаретами. А я сидел в снегу. Поцеловать себя не позволяла. Но мы явно помирились. А ведь я ей не звонил, и