Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Я ей весь вечер звоню много раз. Я дома – тоже звоню, никого. Тогда я беру книгу о жизни Аполлинера /я её привёз от Баха вместе с Джойсом/ и иду к ней. Одно окно в её квартире горит. Я звоню – ни ответа, ничего. Когда звоню – молчит собака. Думаю что она там – терзаюсь сомнениями. Вышел… из подъезда… и стала лаять собака – долго-долго. От ужаса я вышел и сидел на лавке – собака лает.

Потом ночь идёт /я забыл сказать, что прихватил с собой жуткий этот нож/. Я сижу и там на лавочке и в подъезде читаю о жизни Аполлинера и ем конфеты, которые неизвестно где взял. Да, нож-то я спрятал на карнизе дома, закопал, прикрыл его снегом. И вот жду, захотел в туалет, что делать, выйти на улицу, я могу её пропустить, а в предчувствии чего-то уже сжалось сердце. Я захожу на площадке лестницы за лифт к мусоропроводу, раскладываю на полу где-то взятую бумагу, и сажусь на корточки, делаю это прямо на бумагу. Потом выбрасываю все это вместе с бумагой в мусоропровод. Всё это проделываю уже в жутком страхе. Жду дальше.

И вот пол-пятого – слышу внизу шаги – я замер. В полном молчании идёт она – в расстёгнутой длиной шубе, меня не замечая, сидящего всего на один марш выше по лестничной площадке. Я только за ней хотел – слышу опять шаги – и вижу идёт мужчина. В меня что-то ударило, они… хлопнула дверь за ними в квартиру. /Особенно меня ужаснуло то, что она в расстёгнутой шубе и какая-то гипнотическая у неё, покорная чему-то спина/. Я – вниз – быстро на улицу – бегом – хватаю этот нож и в карман пиджака – взлетаю вверх – звонок вовсю. Она открывает или он – я к ней – и сразу на кухню, иди сюда говорю – иди! Как ты можешь говорю – эх ты! – Я хочу быть свободна, я свободный человек! Я тебе ничего не обещала, уходи сейчас же! Я весь дрожу и только повторяю – Эх ты! Эх ты!

– Уходи, я люблю своего мужа. Я в ужасе, в горячке бегу в ту комнату, подхожу к мужику – Я прошу вас уйти! Вы должны уйти, уходите! Он перепуган. Я опять в кухне, она что-то говорит злое, трусливое, растерянное, трусливое о своём положении. Трусливое и злое – видно по лицу – что не помню. Тут я понимаю, что она может и не та, и что не так уж она и хороша, и всё другое – но я люблю именно её, как жизнь, как муки, и что сейчас всё должно решиться. Что уйти, понурив голову, мне нельзя. Что сейчас именно этот момент. Всё у меня перед глазами плавает и вертится. Она уходит и приходит в кухню. Время застыло. Рядом нож, я всё время ощущаю его присутствие. Единожды мне ярко бросается в лицо её бедро и вверх – место под лопаткой. Что-то меня останавливает от движения рукой, почти физически что-то удерживает. – Уйди из кухни – я говорю с отвращением – через 10 минут я уйду. Она говорит – Сейчас! Я говорю – через 10 минут, если хочешь, чтоб ушёл. Она вышла, я сбрасываю пальто, пиджак, засучиваю рукава, беру нож её – хлебный – он острее того, что я принёс с собой – утром я резал им хлеб, который я купил в её дом. Я провожу по локтевому сгибу правой руки – только чуть надрез кожи – тогда я вставляю его снизу, и рву вены – хлынула кровь, фонтан – мне сразу стало легче. Позже, когда зашли они, была огромная лужа, а я уже был шут, лизал свою кровь, предлагал перепуганной собаке, чего-то они бегали с полотенцами, и заботился, чтоб кровь не залила костюм – он у меня единственный – говорил я.

Этот тип говорил – Вы как девчонка. – А ты так можешь, говорил ему я. Кровь всё лилась и лилась. Уже позже появились откуда-то санитары. Перевязали. Сказал что поэт, и вообще вёл себя возбужденно-шутовски. Посадили в машину, увезли, оставил там пиджак /в кармане так и был нож/ и книжку. /Забыл сказать, что говорил ей: Пусть он уйдёт, не то я убью кошку, собаку, тебя, его и себя/. В Склифосовской меня зашили, бросили в псих-отделение. А ведь просил, не везите в псих. Это я из протеста говорю вены вскрыл. Нет – отвезли.

Операция, разговоры, переодевание. положили в коридоре, забрали очки. В отделении не сплю, прихватил оттуда от неё со стола лимон и жму его, сосу всё время.

Утро. Ужасно противно и нечего делать. Вызов к врачу. О вас беспокоятся Ваши друзья. Мы вас выписываем. Получил вещи, оделся, очки получил – вышел – встретил меня грузин-доктор, это Чиковани старался, его приятели-грузины всё для меня сделали, а то бы лежать бы мне там и лежать, Молодой, красивый парень – ничего говорят, только ты говорит сейчас обязательно домой иди, никуда больше – домой.

Вышел я, пошёл по городу. Качаюсь – отвращение ко всему – идти некуда, и не хочется. Вот и бродил. Купил сигареты. Выпил вина в жутком заведении между Цветным и Сретенкой. Зашёл к Наташе Кутузовой – денег взял рубль и выпил ещё два вина. Потом звонил Диме, там был Бах, и они не спали всю ночь и пошли к Чиковани утром. Спасибо им. Звали к себе. Не мог идти, не хотел. С последней отвагой позвонил ей – с ней было плохо – пьёт таблетки. Говорит не могу тебя видеть сейчас. Иди к Диме, я говорил ей многое, потом пошёл всё-таки к Диме, ел и пил глинтвейн. Устал. чуть не падал, приехал Бах. Когда я стал засыпать, он взял машину, и отвёз меня домой. Я лёг и спал, а ночью звонила Добровольская Марина, чтоб я позвонил Слуцкому, и пошёл к нему – что я сегодня, 30-го, и сделал с успехом. Он дал мне два рекомендательных письма. Одно – в журнал «Юность», другое в будущий «День поэзии». От него /о нём как-нибудь особо/ в 5 часов я был у Димы на Лиховом переулке. Меня ждала посылка, которую будто бы принесла какая-то старушка – телятина, творог, мёд, груши, какие-то пирожные, сметана. Мол это принесла старушка /а потом Федя призналась, что Лена/. Долгие разглагольствования на тему, что будет между нами – я виноват сам – мне хотелось этих разговоров. Ели и пили вино. Потом к Кире. У неё меньше часа, и стало жутко и плохо – и я поехал домой. Кира видела. Дима проводил.

Пришёл домой, и тут позвонила она. Тихая. Что-то ест /конечно специально чтобы быть бодрой/. Наверное всё хорошо. Буду читать Джойса и спать. Обещала звонить, и я этим счастлив, счастлив, счастлив. В тот же вечер письмо от жены из сумасшетшего дома. Ужасное