Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Мою пол. Собрать с полу все пылевые молекулы всё равно не удастся. Не получится.

____

Сегодня приходил один мальчик 18 лет, и сказал: Я хочу быть как Вы – мужчина и поэт. Боже мой! Если б он знал, что на душе у этого мужчины и поэта, и какой он на самом деле… Но никто не узнает…

____

Пусть она немного поживёт. Заскучает, позвонит. Пусть Елена походит по Збарским, Боярским. Заскучает – позвонит.

Вот и позвонила!

15 ноября. 11 ч. вечера

Она может меня бросить, но я никогда не исчезну. Я никогда не буду называться подлец, или как иначе. Я всегда буду называться поэт и только в одном понимании этого.

Зловредный упрямец Эдька, а ведь победит Елену, победит /чтоб не сглазить!/. Победит!..

Из разговора с ней. Она безусловно меня считает пригодным, нужным и незаменимым, чтоб лежать с ней в постели /не путать со «спать»/ – то есть и я себя для этого предполагаю, считаю это единственным и основным и в том моя прелесть. Тем более безобразно, что этого до сих пор нет.

Все, кто прямолинеен и глуп, считают, что я мол с ней «сплю». Но, Господи, они ограниченно не мыслят другого. Но ведь я не обычен, что ждать обычного от меня, скорее ждали бы другого – тайного, запутанного, странности отношений, и даже наибольших странностей.

Дойти до конца! – вот мой девиз.

16 ноября

Кружится голова. Что за болезнь? Кружится, и в глазах пятна. Вечером случилось нечто в доме у Димы. Случайно и естественно. Это и победа, и поражение. Мы приехали туда переписывать магнитофонные плёнки для Елены. Я купил пошёл вина. Затем Дима и Федя ушли в Дом Кино. Оказывается у них были билеты /я этого не знал/. Мы остались, и я ей сказал: «А что масенька, давай совсем разденемся и ляжем?» И легли. О что из этого вышло – Я ничего не смог. Он был совсем холодный и никак… И она пробовала… и ничего. А у неё там всё было внутри мокрое… И хватит, больше не скажу, так безжалостно нельзя же всё. Что дальше будет. Страшно, страшно, жить не хочется.

18 ноября

ЭТО О ЛИТЕРАТУРЕ, МОЖНО ПРОПУСТИТЬ

Вот тут-то и выясняется, кто имеет духовную жизнь развивающуюся, а не стоящую на всегдашнем пороге туполобых проблем. Вначале творческого пути можно позволять себе быть талантливым и энергически нагромождать хаос, или же талантливо исполнять экзерсисы, обычные экзерсисы для начинающих – пьески пейзажей, яркие зарисовочки и пр.

Позже возникает желание своих тем, своих подходов, и если нет своей жизни внутренней, может быть страшной, но своей, то уже не спасает талантливость. Если ты остановился, мало что поможет тебе. Я верю в свою поэзию, потому что она из положений моей жизни берёт начало, потому я верю в неё. И я больше других, я своего рода уникум именно из-за жизни моей, из-за комплексов моих. Мне-человеку они ненавистны. Я-поэт радуюсь им, они прекрасны.

Вчера вечером /17-го/ с Димой и Бахом в компании Монастырского. Хаос, необъятный, несъедобный хаос! А ведь если постараться привести в систему оформить – то всё убьётся, и ничего не будет – пустое место, потому и боится Монастырский, и боится Рубинштейн. Слабость это. Алейников выше, хотя и того же плана. Губанов тоже, но даже выше Алейникова. У него из хаоса всё же выступают некие скелеты. А вообще вся их поэзия – боязнь выйти к ясному слову. А вдруг проговорятся, вдруг увидим ничто.

Вот и с Кублановским. Но у него иное – он не имеет о чём[105]. Напряжённой духовной жизни, думаю, у него нет. Слишком легко, слишком он за чертой, в пределах нормальности. Только я загадка и лицо перекошенное. Все до обязательности скучны. Рожа поэтического сумасшетшего только у меня. Что ж Кублановский уж и туда обращался, и сюда, как в этой его пьесе-поэме. Обращается к мирозданию его подросток пошловато, напыщенно – к звёздам обращается, к небу. Вся пьеса – неуклюжая попытка подражания чуть ли не Манфреду Байроновскому.

____

Масенька с бантиком к нам пришла. Нет у неё не отнимешь бантик. Ну до чего она милый франтик. Что ты всё делала? – Я спала.

____

Я вот ей говорил вчера – Я сейчас возьму ножницы, и вырежу тебя из воздуха. А вдруг что-нибудь случится. Вдруг человек видоизменится или исчезнет.

Трагическое несоответствие жизни и искусства. Почему именно у меня оно должно проявляться так резко, так ужасно, что я…

Звонила сейчас. Что-то вечером чтоб увидеться.

18 ноября, Ночь

Я устроил ей небольшой такой эдакий спектакль. Убегал от неё, от Димы – вроде от обиды. А может и всерьёз обиделся. Чего-то она сказала, не то – ты плохо танцуешь /от злости/.

Она пришла к Диме смешная – в парике, в каких-то брюках лоскутных, и жёлтом огромном свитере /это ей привезла заграничная сестра и ещё кучу всего/ – смешная, очень милая, смешная. А я вспомнил, как мне был 21 год, и я точно так же напялил на себя свитер – огромный шотландский, который только что купил.

Я сбежал по лестнице вниз, а всё-таки вернулся, а уж Дима идёт – и вот он пришёл вниз, а я помогал какой-то ящик какому-то типу грузить в лифт. Я вернулся.

Ещё у Димы был Олег Чиковани, и какая-то девка, с виду шлюха, уж больно накрашена. Но потом мы с Еленой ушли, целовались в лифте, долго ждали машины, и наконец в автобусе она стала мне говорить следующее: «Ты один! Ты единственный! Ты должен держать себя очень отдельно! А они сделали из тебя – полно комплексов, и потакают этим комплексам. – Ты знаешь, что же ты с ним так, он впервые с тобой стал танцевать. – Делают из тебя какого-то недоношенного гения. Ты один, Ты – Христос! Ты выше их, ты должен держать себя… У других нет того, что есть у тебя, а держат себя как… Ты должен… они ползать…» и т. д. «Тебе придётся встретиться с миром другим. Тут твои друзья… трясутся над тобой, и пр…»

Так она возбуждённо говорила, потом вышла с собакой, и мы гуляли.

Она – это пёстрое смешение взрослости и детской суеты. Как она была возбуждена приездом сестры, привезёнными сестрой вещами, она на месте не могла усидеть.

Колеблемое голубое платье имеет связь со мной незримую. Пунктиром идут от него линии в мою грудную полость, в мою шею. и шея выгибается, мурлычет. Я люблю Шеллинга и братьев Шлегелей[106]!

Я люблю

Ну не звонит. А я выпил с соседями. И не звонит. Ах! Елена!

____

Позвонил Виктору! Вот дал! А он не может меня принять – флюс! Вот как он меня обхитрил. А я думал его