Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

решил. Откуда этот ужас прибывает в меня? Тот ужас, а? Ведь тогда я сделал первое самоубийство. И сейчас он – ужас решения, ужас дуновения времени, ужас чего-то, что может и называется безумие. Если я пошатнулся, если я, я пошатнулся, то что же меня она не держит? Никто не может держать меня, не хочет – я опрокидываюсь в безумие, я опрокидываюсь туда – падаю. За что меня так? Почему я у чужих людей вечерами. Почему неожиданное только я рождаю. А от неё – Елены – не дождёшься. Почему я молчу о том, что мне хочется, чтоб только моя, только моя! Это жертва – она если бросит мужа, эту сволочь, которая лишила её юности. Он сделал её равнодушной, я ненавижу его ненавижу! Это жертва – молчаливо признаю я. А у меня не жертва – я бросил больную Анну. Да я подлец, оттого и схожу с ума, оттого и еле жив!

Ночь 7 ноября

Ну я успокоился, я как-то отошёл. Поехал к Славе Льну, там был Охапкин – ленинградский поэт[102]. Слушали его. Потом читал Дима, потом я. Диму он обхамил, нет верные в чем-то замечания.

Обо мне же – что он мог сказать, удивился он. И от удивления пошёл с нами, провожать меня и Диму на улицу – 3-й час ночи… и говорил что-то. Моё честолюбие удовлетворено на вечер, я был в своей тарелке – поэтом, и потому не подействовал коньяк – я остался трезв, и пришёл домой без мрака. Очень неплохое состояние. И я мирно подумал, что любовь такой красивой и необычной женщины нужно заслужить – нужно добиться этой любви. Вот задача для человека, у которого много сил. Нужно бы завтра праздник употребить с пользой, и переделать Славе Льну брюки. Для этого я должен забрать их завтра на Пушкинской и привезти к нему. Вот тогда и шить.

9 ноября

Время с тобой пробегает быстро. Мне неприятно без тебя, дни серые и глупые.

Есть энергично живущие люди – люди, которые совершают поступки – главные люди среди других. Это безусловно я, это Сапгир, это Холин, это Бродский, это Губанов, это Неизвестный, это даже Бачурин. А вокруг группируются другие. Мы позволяем себе совершать поступки.

10 ноября

От тоски ездил к грузинам. Пил с доктором Чиковани – напился, что было делать. Пришёл к её тёмному дому. Это впервые ночью. Что я хотел?.. Может быть что-то совершить – какие-то действия.

Я очень люблю женщин! Как я их люблю! А вынужден вот как жить, и превращаться в дикого аскета, в идиота! Кого винить? Себя? Но и её, но и её! Я объязательно напишу что-то о женщине свихнувшейся, ненормально любящей женщине. Разве ты не любила сидеть на мне.

11 ноября

Серьёзный разговор. Взаимные ласки, мои тревожные слова, тревожные, тревожные. «Я тебя никогда не брошу» – говорит она. Вечером водка и шампанское /осталось 18 копеек. Это я к тому, что совсем не богат. Мои излишества за счёт еды/. У Димитрия дома. Сосед спортсмен – частный преподаватель богач Володя. Стреляли до пол-первого из его пистолета по журнальным картинкам-красавицам, и потом нежно уехали.

12 ноября

Пол-дня у Урьева – шил ему вторые брюки. А вечером мы с ней тоже не увиделись. Она куда-то с мужем. Я поехал в Дом Художников на Кузнецком мосту на молодёжный вечер. Там цыгане из театра Ромэн. Позже пришёл скрипач Якулов. Марк Бернштейн, Елена Качалаева – рисующая цыган, Марина Романовская. Поэт Монастырский носил стулья – работает в ДК рабочим[103]. Зачем я был там? Пришёл домой – на кухне сосед соседу говорит «Что ты, дядя Серёжа, всё спишь? Так, – говорит, – проспишь, и света белого не увидишь». «А на хер он мне теперь свет белый?» – отвечает 72-летний дядя Серёжа.

13 вечером, нет, поздно ночью

Ну что ж, займёмся ужасным этим психоанализом. Несчастный и жалкий ехал почему-то от Марины и Паши, где Марина делала мой скульптурный портрет. Ехал «домой» – жалкий, что ж за причина? В седьмом часу от Марины позвонил ей – Елене и она – почему? – соврала, что звонила мне в пол-первого и сказали, что меня нет. А я был дома почти до четырёх. Она и её муж идут сегодня вечером к Боярскому[104] /!/. Опять мы не увидимся, но это уже сказал я. Она почему-то не очень охотно говорила со мной. Её нужно понять – слова словами, а ведь я не сплю с ней – идиот и чудовище, чего ж ждать. Потому я очень плох и несчастен. И намерен ей не звонить, пока этого не сделает она сама. Что ж – подачки мне не нужны я хочу чтоб меня любили.

И всё-таки я есть воплощение жизни. Я, а не они! Я и только я есть жизнь, а они застой, болото пьянства и разврат до сорока, а позже и того хуже. Они – смерть, эти Збарские, Боярские, Щаповы. А жизнь есть я – пусть больной, и именно потому что больной невероятный. Если б она во мне разобралась! Ведь какая прелесть любить такого, ведь я и мужик-то какой хороший! Вина ли моя, что болезнь скрутила меня? Не хочу спать с нелюбимыми! Только с ней, с милочкой спать хочу.

Другие огорчения: пару дней назад приехал Бах – был в Харькове. Анну он сам не видел, но её видели другие с Шуликом /?!/. Вот тебе Эдинька. Вот тебе за всё, твоё и твои. Вот тебе по душе кулаком. Вот тебе, твоя бедненькая жена-больная спит с этим типом, сопляком, и вечным кретином. Вот она поехала лечиться! Вот поехала! А Алке сказала, что у неё там какой-то мужик, к которому она хотела ехать. Ещё может быть она спала с этим Терениным, где жила на даче. Недаром фотография его у неё была.

Эх ты мудак, светлой ангельской болезнью больной! Видишь, как всё вокруг не так. Видишь, как всё не так!

Уйдите все суки! Я сдохнуть хочу, но без Вас без всех! Прочь! Пошли вон! Оставьте меня и тени – прочь! И к родителям моим – там в Харькове ходить не смей! Это мои родители! Господи! Отчего я так мучаюсь? Неужели цена таланту. Как много!

Любил бы меня кто на земле здесь! Ведь я кроток – любил бы кто руки мои ноги любил… да я бы умер, умер бы – так восклицал несчастный человек Лимонов. Как горько мне! Как горько, одинок. Всё кончено – ничто не напрашивается, никакое сравнение.

____

Детей короче четырёх ступенек предлагаю называть не дети.

____

Всё в воле твоей – Елена – я болен. Я – неуправляем. Я болен – всё в воле твоей. Что хочешь – то и сделаешь. А я совсем собой управлять не могу.

Утро 14 ноября. Вчера в ночи лёгкий один полузвук телефона. А я уж вскочил – оделся и