Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

____

Ожидание звонка с 18.00 до 21-го с лишним ничего хорошего не прибавляет. Что? Чем? Когда?

Я болею от тоски по ней. И даже мне опять хочется пойти к её мужу – почему она нас забыла? Оделся, умылся, впору бы гостей принимать. Это бесчеловечно!

Она позвонила только в 11.45. Нервы мои напряжены до предела. Меня всего трясёт.

21 ноября

Вчера день рождения Генриха Сапгира. Она, её сестра, Виктор. Она смешная и экзотичная, танцевала с Кандауровым целый вечер /он – злопыхатель и идиот – неудовлетворённое самолюбие – смотрел книгу о художниках, и там всё комментировал в злом духе/. Кажется, я что-то такое произвёл, что-то сделал или сказал не так. Уехал я в 4 часа утра от Генриха. А может всё так. Алкогольное чувство вины. Впрочем, пьянею всегда от её присутствия и нервничаю. Позвонила бы. Подтвердила что-то.

Мне страшно жить – я всё время вижу себя со стороны. Я отношусь к себе как «он». Всё «он» – я так привык, так привык… мне страшно.

Позвонила: Ты прощён /это я вчера, оказывается, танцевал с её сестрой и швейцарской девочкой и целовал их/.

____

Конечно я для них для всех идеал, пример, и всё что угодно. Я больше чем поэт, я тип, я категория, я символ. То, что у другого сочтут банальным плохим, у меня примут – мне можно всё. Я влюблюсь, все станут мне подражать, я изменю – меня оправдают. Учти. Я не только тоненький стареющий юноша, я ещё чистота, белое крыло. Но не такое белое крыло, а как нужно белое, то есть замутнённое и грешное. Я интересный падший ангел. Я импотент – скажу я, но я прекрасен в этом, в этой дрожащей жизни. Видишь, что у меня творится. Она же – у неё неосознанное стремление жить, играть по высшему счёту. Она считает, что она достойна. Раз считает – значит достойна. Я человек высшей жизни, которую могут позволить себе немногие. А мне в свою очередь хочется /поскольку я – «он»/ участвовать в чем-то, у меня нет «я», значит я хочу обрести его, хотя бы в отношениях с женщиной. Если я импотент – то значит импотент – это достоинство. Кто хочет вести высшую жизнь, тот должен заплатить – жуткая плата. Но я не импотент… Область отношений мужских и женских меня всегда жутко затягивала… да-да, я просто обмираю от этого.

22 ноября

Мне захотелось написать какое-то прощальное письмо. Но с кем я прощаюсь – почему? Не собираюсь ведь я умирать – почему же мне хочется прощаться. Не знаю – не ведаю. Тихий ласковый хаос холодно щекочет и заявляет: «А ты сегодня – 22 ноября ещё не ел, а уже вечер. Нечего тебе есть и было холодно, и ты пролежал на диване, всё время пролежал, ждал от неё звонка. А когда ты был уже вконец измучен, она позвонила и сказала, что целый день не может к Тебе дозвониться. Утром ты ещё был ничего – стирал, а вот к вечеру. Да ещё и очень хочется есть. Не последняя ли это в твоей жизни комната, друг мой?»

Счас ты грелся под душем, и одет, и сейчас пойдёшь к ней, неясно для чего, неясно, совсем смутно, пойдёшь и так далее. А уехал её муж. Но ты не ощущаешь в себе никакой мужской силы, а утром она была – а ты уж сейчас так истерзан нервами, и тебя тошнит от нервов. Ибо ты целый день ждал её как всегда, как обычно, как маньяк, безумец. Вот нормальные люди – что они ждут – они чуть-чуть ждут, и делают свои дела, и хохочут и то и се. А ты уж если ждёшь – то ждёшь безумно, страшно, и везде ловишь шаги и шорохи. А звонка нет. А ты ждёшь – по опыту зная, что разрешится – ну ведь всё разрешится, но ты ждёшь.

Вот какая у тебя жизнь. Да, но вообще жизнь скучна, глупа и отвратительна, даже жизнь поэта. Я свободен от нажитого, но мне страшно с моей свободой, мне с ней нехорошо.

Что произошло в ночь с 22 на 23 ноября? Произошло следующее: Она позвонила в 5 часов и сказала: Ну я жду, приходи в пол–7-го. Я целый день не могла дозвониться. /А ты знал, что она и не звонила. Ты же целый день ждал, как ждут маньяки/. Ты пришёл – она красилась, ей нужно было вечером идти с сестрой на полулегальный просмотр – ты пришёл, она красилась, рисовала лицо, а ты сидел, она дала тебе водки. Потом спросила – хочешь есть?

Потом вы ели вдвоём, посматривали. Позже оказалось, что идти никуда не нужно. Она постелила, и легла, и сказала ложись, постелила наскоро, ведь не будем стелить всю постель? Да?

Ты лёг, и опять мучения, поцелуи и ничего. А дальше вы что делали? Дальше она сказала, что мол ей нужно спать, ведь завтра сниматься ей для рекламы. А при тебе она мол спать не может. А ты сказал – сейчас уйду, и вот ты сидел и ты курил голый, только в одних маленьких плавательных трусиках. Ты курил голый, на тебе была скорбь, и ты думал, если сейчас уйти умру ведь. Никогда ведь не хватит сил отказаться от этого прекрасного юного тела, признать, что ни на что не годен. Опять копаться в бумагах, писать что-то! И признать – это отвратительно – что ни на что не годен. Значит умереть! А умирать так не хочется! Так не хочется! И ведь не импотент же – просто отвык, забыл, просто сумасшедшая жена к себе не подпускала, тебя не хотела, ну ты и привык, а потом забыл всё, чувственность заснула. И ты понимал, что это конец, и с ней ничего не будет, и что умрёшь, а к канцелярии стихов не вернёшься.

И ты сказал ей, что не можешь сейчас уйти. А она пожала плечами, и была явно недовольна. А ты всё-таки не ушёл. И вы как-то забылись, стали играть, валяться, драться. А потом будто спать, а потом ты вдруг смог вроде, но туда… и не смог… А потом ты всё-таки смог и она ахнула, когда ты туда попал, и там было горячо и мокро. …Она не кончила, но я перед этим её так как-то взял её всю руками, так это получилось, что она ахала, и это ей запомнится. И была ночь, и она тебе сказала: «Я тебя иногда ненавижу, а иногда я тебя обожаю до слёз!» И была ночь, и вы гладили друг друга, прижимались, целовали – всю ночь. И она сказала: Я уже два года мечтаю не спать целую ночь. И было очень прекрасно, и вот ты смог ещё, и