Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Кабакова в первом часу ночи. Вспоминали о покойном Соостере. Кабаков мне: У тебя появился соперник. Я – Кто? – Леонард Данильцев. Читал я Данильцева – стихи у него хорошие, но он не поэт[98]. И так ясно. Вообще можно почитать внимательнее.

Ночью жизнь, заключённая в эту комнату приобретает пустоту, глухоту и бессмысленность уже полную. Уже в ней в такие моменты совсем ничего не обнаружишь. Есть семьи – плохие или хорошие, но одиночество даже звуки радио не рассекают. Уж скорее бы приехали старики-соседи – всё-таки они будут ходить, кряхтеть, стирать и готовить. Я совершаю насилие над собой, что живу так, – грустно, отвратительно один – мне очень плохо, и если я вечером дома, то это ужасно – это адские муки.

Но это, как видно, жребий человека – вот и сосед слесарь – он один – он телевизор смотрит, глядит в подслеповатое окошко. Одинокий жребий – отвратительные вечера дома. Потому и берутся человеком искусство, и жена, и дети – чтоб не быть одному лицом к лицу с миром – страшными томительными бессмысленными часами. Как же я отважен – масенька, что это выношу!

____

Сосед и приятель его – рабочие измождённые люди на кухне – господи, ну чем они виноваты. Я ведь не чужой им, не чужой.

Я покупаю большие яблоки. Они украшают комнату, потому я их и покупаю.

Масенька моя, Леночка! – никогда не думай обо мне плохо. Иногда у меня такая нежность к тебе – слёзы выступают, и хоть мы с тобою не живём – боже только б ты была жива – маленькая моя – нежность!

3 ноября

Стихи, это часто совсем не то, чего желаешь добиться. И вообще, как форма слишком прямолинейна, слишком неуклюжа, и диктует своё – застарелое.

Вот модные сейчас там на Западе хэппенинги. А я ведь так часто разыгрываю хэппенинг. Я прихожу утром к кому-либо, заранее договорившись. Вынимаю сантиметр и начинаю шить. К вечеру брюки готовы. Это ли не хеппенинг.

____

Мне нужен патефон, чтобы я мог слушать старые танго. Гомер и старые танго. Старые танго – это уже декаданс-червоточинка. Но Одиссей уже тоже с огромной червоточинкой.

Приход её очевидно ознаменуется солнечным затмением.

____

Несколько счастливых часов с ней. Она милая больная, и вся девочка.

4 ноября

Вчера ночью разговор с ней по телефону, очень внутренний, хороший – я сказал, что исполнен к ней нежности – и – только б ты была жива!

На мой вопрос – Зачем я тебе нужен, она сказала: «Мне всегда был необходим такой человек как ты. Я тебя рассчитала на несколько лет». Эти слова наполнили меня радостью.

Сегодня с 11 до 5 шил у Урьева[99]. Потом домой. Она приехала с похорон тётки. Ей понравилось отпевание, ей понравилась церковь, ей нравится одежда смерти. Теперь я иду на день рождения к Наташе Салнит.

6 ноября

Вчера весь день опять продолжал Урьеву шить. Машинка чудовищная! После он меня постриг. Я ушёл домой. В магазине купил колбасу и консервы. Шёл мокрый снег. В 8 часов позвонил Генриху, и поехал туда. Читал Мамлеев. Я в восторге! Лучшего слышать не приходилось[100]. /Кое-какие «но» всё же есть/. Потом пришли итальянцы – принесли книгу со стихами Генриха «Псалмы» – почти все. Двуязычный текст. Кроме него из наших – только Бродский и Хвостенко, а ещё «либералы» – Окуджава, Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский, Винокуров /!/, Рождественский /!/[101].

Сегодня /8-го/ рано утром на почту. Печальное письмо от жены, со знаками тоски обо мне. Расстроен.

Разговор с Еленой – должна придти ко мне. А зачем? Лена – зачем ты мне? Я живу не своей жизнью, всё чего-то выжидаю, как будто начнётся скоро настоящая, а тем временем очень неестественно живу, без дома, без человека.

Держись, Эдька, держись! Ты не должен поддаваться. Конечно тебе захотелось на мгновение спрятаться в той Харьковской комнатке, но ведь ты уже был там – не возвращайся! Не возвращайся! Страдаешь как! – но терпи, терпи, во имя проклятого искусства, во имя!

/Дальше пьяным почерком/. Изображая всё не стоит и стесняться. Я плачу и плачу почти очень долго, пол-часа уже плачу, а что потом – и я хочу уехать в милый Харьков, к жене Анне, и тут идея, позвонить моей милой Наташе. Вечер у Ольги Владимировны с ней. Я говорил – меня слушали. Я сволочь, потому что пришёл в место, где меня слушали, и там уж я заливался соловьём! Непокидающее ощущение ужаса, что я один, что меня она не давая берёт мою душу. Сказать бы ей – мол не могу – мне умереть хочется – в конце концов я умру. Мы ехали – она трогала меня перчаткой – что ты, что ты! А что я! А она уходит к мужу, и вечерние развлечения, а я, я плохо, я умирай, сдыхай, конец встречай сам. Нет, так больше нельзя, сил моих нет! И то что она сама всякий вечер – говорит мне – бывает с мужем и там и сям, и к отвратительным людям ходит, а я одинок. Да-да. Мир кончен – мира нет, всё обвалилось.

7 ноября

/всё ещё пьяный почерк/ Ничего, я потерплю, он уедет – я её всё-таки выебу /именно так/ и тогда брошу, и тогда буду издеваться над ней, и тогда она узнает, что такое есть унижение, и узнает это до конца! Я сделаю так, что у неё будет ребёнок от меня, это пусть ей будет за бесчеловечность, за наглость, за презрение к людям с русской речью, за весь народ! Ах ты отбившаяся… – я народ, и в моём лице тебе мстит он. Я её подлеца этого, Виктора, одним дыханием уберу. Скоро он умрёт! Сам я думаю, именно сам. Мне так кажется. Неужели я ошибаюсь! Неужели высшие силы не в такой степени за меня!

Утро октябрьского праздника. Встал, умылся и оделся – вместе с соседом пошли пешком смотреть демонстрацию – дошли по Пироговке до Кропоткинской. Был снег, играла музыка. Люди. Появились апельсины. Дальше Кропоткинской не пошли, вернулись. В гастрономе на Смоленской купили портвейна две бутылки. Видели как военные колонны возвращались с парада. Пришли – у него в комнате выпили, закусили, поговорили, – он уехал к сестре. Звонила Лена – два дня мы не увидимся – увидимся послезавтра – 9-го. Мне противно, неприятно, что она живёт помимо меня. Спал. Сонные грёзы о жизни с ней. Грустно. Очень много разговариваю с соседкой – старухой /они вчера приехали с дачи/. Вообще тоскливо, полусон, грусть без конца.

____

Да-да, мне всегда был свойственен какой-то ужас. Ещё в детстве – потом в юности. Как я тогда сказал Валентине в мои 19 лет, что-то «Увидимся в четверг» – она сказала. Я же что-то мне неясное самому затаив и задумав – сказал – Надо дожить. Прощай! потом сказал – я умру в четверг, или не сказал последней фразы, но я уже всё решил, когда уходил, твёрдо