Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

29 октября. Сквозь сон слова – Хребет корвета «Коршун». Экклезиаст говорит по горизонту. Робеспьер весь в рытвинах выражается.

____

Звонила. Молчит, но это она. Всё утро печатаю. Вместо звонков и молчания в телефоне, она бы лучше пришла и принесла мне кусок хлеба. Мне нечего есть и нет денег.

____

Дмитрий тоже дерьмо и сволочь! Вчера ещё я говорил, что плохо себя чувствую. Позвонил ему в пол-первого /!/ он спит, лёг он в 4 часа утра, ведь он вчера был приглашён с Генрихом и Кирой к… Елене. Не звонить ему!

____

Сейчас звонила она и жутким кислым голосом /но наверное играет/. Я говорю – что мол, от меня заразилась? Душа, говорит болит – третий день. Там где то внутри, Виктор сказал: «У неё тоска, а муж мой посуду! С кем ты разговариваешь?» Она: «С некто, с нечто». «Дай послушать?» «На!» Я отставил трубку…

Опять звонок. «Я теперь никогда и никуда не выйду». «Очень мило», – говорю. «Пока!» – вешает трубку.

Ох, подыгрывает мне? Может быть. Она сытая лежит, муж моет посуду. Ночью он её может быть удовлетворил. Может утром, может сделает это днём.

Я уже много дней питаюсь раз в день. Денег нет совсем. Кроме того, что я очевидно больной человек психически, я страдаю ещё от неудовлетворённого мужского самолюбия, от того, что я с ней не живу. Страдаю ещё от мерзкого своего положения в обществе. Страдаю от того, что бесправен и не могу защитить себя как гражданина, я не могу сделать, чтоб меня признали, что я имею право писать стихи, и жить как я живу, я ведь не преступник, не вор. Это всё кроме того, что я очевидно психически больной человек. Жену несчастную бросил в гигантском усилии изменить свою жизнь.

30 октября. Мои теперешние страсти не могут быть предметом поэзии. Ведь они – отчаянье, страх и тоска – возвращают в меня хаос, они открывают двери и первобытный сквозняк, не желая знать никаких причин…

Каждое утро я говорю себе – Держись! И каждый вечер я еду домой с ужасом жизни в себе, мне везде неинтересно, мне с самим собой неинтересно.

Признание? Нужно ли оно? Некоторых писателей признавать не нужно – это им только вредит. Почему я не круглоголовый юноша, и почему не сижу в Воронеже, в публичной библиотеке, в синей курточке не мечтаю.

Целый день шил у Марины Романовской. С деньгами воротился домой. Обедал с семилетней девочкой. И у меня могла быть такая.

Вчера же /29-го/ к 4 часам поехал к Диме, у него поел, первый раз за день, немного, потом к Сапгиру. У Сапгира выпивали, и жена Андрея Битова – Инга, пьяная. Потом Дима, Кира, я и Инга к Боруху и Тане /Боруха самого дома не было/[93]. Вечер, допили. Я танцевал с Таней. Инга пьяная. Потом звонок Елене – она уже в каких-то делах, разговорах, оживлённая. Вот цена её состояниям. У меня самоубийственная пустота. Я ушёл – вылез незаметно в окно. Домой, очень плохо чувствовал. Пришёл, и утонул в грязи. Самоубийственные разговоры с самим собой. Алкоголь загонит меня в петлю – нельзя мне пить даже немного. Впрочем, не пить тоже не могу – состояние тумана, мрака и самоубийства – эта тема меня пожирает.

____

Работа спасла сегодняшний день, и он был довольно светлый, не считая метро и грязных улиц. Чуткая осень, как будто придуманная для замучивания таких людей, как я.

И сегодня разговор с Мариной о том, как её друзья художники реагируют на мой образ жизни. Одни восхищаются, другие злятся: А почему мы должны делать уступки государству, а он нет. Мы бы тоже так могли. О соседе Толе – художнике – хорошем человеке, добром, мягком. Но ему за сорок и ему грустно – он весь из комплексов по поводу чужого таланта /не обо мне речь/. Некоторые принципиально не хотят покупать мои книжки.

Вот так-то. Есть много людей, которые мне завидуют. Поэтому это ещё один довод – надо держаться. Я пример – я один за всех. Я себе не принадлежу. Девочка, я должен быть символом.

Сегодня 31 октября

Утром в магазины:

Хлеб – 27 копеек.

Сардельки – 2 р. 10.

Масло – 1,80.

Пельмени – 1 руб.

____

В первый раз в жизни купил пол-кило масла. Съел пачку пельменей, печатаю сижу.

Вечер. Со мной нельзя так, как с мальчишкой. – Ты не пойдёшь /это все собрались получастным образом в кино/ – я очень обидчив. Меня можно и этим обидеть /потому что не позвонил заранее – мест нет/. Я незаметно ушёл, я обиделся, как можно при этой сволочи меня обижать, меня, который уже вот сколько дней на грани. Да ещё при Елене, при Щапове – Эх Алка, грубая девка! Дима и Федя подошли – лица виноватых людей. Мне противно.

И эта Елена, подходя вскользь – Не говори, что я тебе звонила! Это она меня вытащила наобум, без билета в кино /Да не звони ты мне! Чего звонишь! Отдавай девка мою душу – прочь договор! – Всё равно ведь не знаешь, что делать с ней, не умеешь с ней обращаться. Отдавай девка – душу! Я урод, я безумец, я не мужчина, кто угодно, а ты – оставь меня в покое. Будьте Вы с вашими кино, с Вашими тряпками и всем-всем!/

Знаю только, что я – единственный из этой своры, которому нужно было посмотреть «Сатирикон». Нужно, потому что душа моя умеет сделать, умеет воспринять, чтобы потом сделать. А эти люди – в них, как в могилу класть.

____

Вот как малейшая сцена вывела меня из почти уже обретённого равновесия. Прошёл пешком от библиотеки Ленина до дома и заходил в магазины, нигде нет портвейна. Ужас. Злой. После каждого неприятного мне случая я ухожу в ужасном состоянии, до верёвки состояние доходит – как же так, может лечиться. Но от поэзии лечиться можно ли? Нельзя мне.

Пил весь вечер один. Напился. Неужели мне сегодня так никто и не позвонит? Долгий и грустный разговор с Ольгой Владимировной. Старая и жившая, она более чувствует катастрофу мою.

Помочим волосы водой, создадим настроение, подгладим брюки, тёмный костюм наденем и никуда не пойдём – блядский быт, мерзкая жизнь, неоправдавшееся воскресение.

И решил для себя, если сегодня никто не позвонит мне и ничего не поймёт во мне тем или иным способом, я буду считать всех людей мне чуждыми, и предателями меня. В особенности это касается её – Елены. «Сегодня» кончается в 12 часов ночи.

____

Испуг идиота! – в дверь один звонок, к соседу девка, баба простая, но какая добрая, даже во взгляде. Не ко