Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

Зачем! Зачем ты придёшь ко мне? Что тебе нужно от меня? Что хочешь ты увидеть в моём жилище, что услышать, на меня желаешь посмотреть – какой я! Ты же говоришь, что ты равнодушна, что тебе всё равно! Ах я забыл – тебе ведь скушно! У нас, милая, оказывается с тобой война под видом необычной любви. Думаешь я прощу тебе твои 21? Нет, не прощу. Чтоб ты не стала взрослой и мерзкой равнодушной акулой. И вообще сегодня из-за обиды я не хочу тебя видеть. Чего не понимаешь этого – ты же такая понятливая.

Да, но ведь она тоже играет опасную игру. Если он узнает… а может он ей простит? Скорее всего простит, пострадаю только я – он выдаст где я живу милиции /мол без прописки живёт/, он не постесняется, он выдаст, и я вновь в ледяном городе – ведь моя уверенность только на этой комнате держится. Никого, ничего.

Всё трепещет внутри. А ведь не из-за бедности, не из-за внешних причин. Состояние – хоть не просыпайся – утра для меня мучительны, невыносимы. Что со мной? Почему такая нервность? /12 ч. ночи – она была 2 часа/.

28 октября

Вчера я впал в неслыханный маразм – так распускаться нельзя. Нужно извиниться перед ней, она и полотенце мне вчера подарила, и вообще как никто относится ко мне, а я распускаюсь. Такого допускать нельзя. Да конечно, я маразматик стал, но разве легко воспринимать мир впрямую, без смягчающих обстоятельств. Вон у Салнита, жена и дети – он их укладывает, моет и пр. А я имею мужество жить один. Мне нужно достать денег и работать нужно, чтобы не распускаться, а то я бросил шить, и сижу голодный. Это я умею, но разве так можно. Вчера едва вечером купил сельдь за 29 коп. и хлеба на 9, это с жадностью дома и съел.

Сейчас мне нужно куда-то уезжать из дома. Объязательно.

Ты ведь, масик, ко мне не совсем равнодушна. Прости меня, масенькая, прости, что я мучаю и терзаю тебя своим маразмом. Я выбросил бумажное дерево, которое сделал сам, я куплю настоящих цветов – куплю еды, вина, когда заработаю денег.

Ничего, Лимонов, ты выкарабкаешься. Я верю, ты ещё долго протянешь.

Ночь. Итак, вот пример внутреннего монолога. Я обращаюсь к ней, и говорю: Слушай, это тайна о моей жене и обо мне. Я за то, что её изнасиловали когда-то, жалел её и втайне представлял себе, как это происходило. Я очень жалел её, плакал, во я всегда представлял себе, как это происходило, до деталей. Я, наверное, хотел быть на месте этих троих, и на месте её – я жалел, я завидовал этой жути жизни. И ещё я мог бы сказать, чему я завидовал и как я…

Послушай, вот что плохо – я всё понимаю, ты и так очень ко мне благосклонна, ты рискуя ходишь ко мне, ты сделала всё, что может сделать женщина, ты целовала меня, ты даже вертелась возле меня и говорила – хочу тебя. А я не мог преодолеть барьер – тот же барьер, не мог, всё искусство проклятое и милое довело. Не физически, тут хорошо, но я не мог сделать необходимые подготовительные вульгарные движения, до того, как сделать последнее одно – войти к тебе туда – я не мог, я не могу. И вот что же плохо, ты ради меня и нас не хочешь, не можешь тоже сделать несколько движений твоих, которые для меня не вульгарны – хороши, удивительны. Твои движения относительно меня – это счастье мне. Если же не можешь ты, и у тебя такое как у меня, то что делать нам? Сколько продержат нас поцелуи, к которым я никогда не был охотник сильный. Я люблю любовь и тебя как пример любви.

/Вот сейчас звонок телефона. Конечно это она звонила. Молчание/. Продолжаю – надоест ведь тебе это, приходить, целовать безумца, ведь он безумец, его – меня…

Во что плохо – я хотел в жизни сильного чего-то. Я хотел, чтоб и со мною люди как-то обходились, чтоб они сами выбирали позицию по отношению ко мне и сами прибегали ко мне. Прямо говоря я хочу /но это туманно во мне/ чтобы ты сама меня принудила делать это, чтобы ты сама… Я не волосатый жирный уродец интеллигент, я не старичок сладострастно-противный. Я немножко безумец со смуглым телом. Я мечтаю, чтоб пришла, легла со мной и сама, слышите, пусть я бросаю этим вызов всему, и твоей душе, и привычкам мира, сама меня почти изнасиловала. Это мне прекрасно и это мне хорошо. Я люблю это, как, впрочем, и ночные муки, и эти теперешние страдания со тобой. Я может милая и не хочу спать с тобой, то есть совокупляться, и я хочу, я очень хочу.

Как-то я объяснил, но это неполная картина.

Я не желаю писать стихи сейчас, и большее удовольствие мне доставляют именно такие вот слова и оттенки о ней. Может быть даже я её не люблю, но урод упорно добиваюсь – я видимо готов погибнуть или достичь желаемого – её отверстия, где мне будет как… я не скажу как… и все ошибутся, если подумают…

Может это таинственно-сложные муки – истязать себя разговорами и неудобным положением вдвоём на диване – закатываясь и скатываясь, как мы?

После звонка её я подумал, что она может придти – я сходил в туалет, а после побрызгал на свой пах французской туалетной водой. У воды приятный для меня запах, что-то глубокое. При свете еле-еле лампы ноги, живот и всё это выглядели очень красиво и по-детски мило. И тут я подумал: Господи, почему не любит всё это, не восторгается этим, не…

Я утром видел выносили гроб из морга. Днём я встретил Кабакова, он ехал хоронить молодого человека и ещё ряд совпадений, почему же никто не любит моё невечное маленькое тело. Почему нет специалиста на него? Ночь. Она не идёт. /Я знаю, что у неё гости. С утра я убежал и пришёл в первом часу ночи. Я не хочу видеть её, не знаю почему – не хочу/. Этот звонок – она проверила.

Ах если б пришла, умоляла плакала, и потом это… Кокотка я! – что говорить, кокотка. Женская моя душа!

Шёл домой по заснеженной улице и думал: Ну пропадём, Эдька, так пропадём! А выживем, так выживем! А добьёмся, так добьёмся! – и я бодро шёл, бодро съел сосиску, взятую недоеденную Макаровым Игорем в буфете «Лит. газеты», и с хлебом и водой[92]. И вот пишу. Пропадём, так пропадём! Важно не то, что