Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

её звонка. Вынужден сидеть дома, тоска и ощущение вины. Перед кем? Может перед народом, который трудится, живёт кое-как и зачем-то, и весь обуреваем страстями. Как ни странно, мне стыдно, что я равнодушен /Я – и равнодушен! Но это так/, но я ведь ничего не хочу. У меня 70 копеек в кармане, а мне всё равно, и не иду не еду, хотя могу заработать. Почему же мне стыдно, что кровь простая играет во мне супротив моей непростой души?

____

«Я бы тоже могла тебя обмыть – ты молоденький, худенький. Это из разговора с ней сейчас о её умирающей тётке. А больше никого не могла бы».

____

У меня такое впечатление от моей жизни, что будто я доживаю последние дни. Это страшные слова. Я молю Бога, чтоб было не так.

27 октября

Я всем недоволен. Мне не нравится моё лицо, моя голова, мои руки, мои стихи. Я совсем не спал, у меня волнение. Я боялся, боюсь. Мне не нравится то, что в теле жидкость, что-то со мной, мне так волнительно. Лицо, кожа, причёска, всё плохое. Два разбитых зеркала, и разбитые очки. Мне не нравятся мои стихи. Всё мне отвратительно, и дикий страх потерять то, что имею – и эту комнату, и непрочную ниточку, которая связывает нас с тобой, Лена, боюсь порвать. Какой-то ужасный страх подымается от живота. Боюсь зимы, мороза. Может мне лечь в больницу? В Москве меня не положат. Да-да, я ненавижу себя, у меня отвратительно красный рот, и какая-то мелко-выпуклая поверхность кожи на лице. Вчера ночью я приехал и не зажигал свет, боялся. Мне показалось, что кто-то шёл за мной, и что я видел, как он стоял под окнами вот тут на площади. Вчера в метро у меня стоял в носу противный мерзкий залах из-под юбки какой-то бабы, теперь я этот запах переношу на себя. Что за скачки, что за волнения во мне? Я не имею чего есть, я без денег, душевных сил работать у меня нет. Я совсем-совсем уверен, что сколько смогу проживу в теперяшнем состоянии, а уж в другом, лучшем, или худшем, не смогу. Перемены не перенесу, и как кончится – никто не знает. Я тихонько как бы крякаю, как бы постанываю открытым ртом, когда это пишу.

Нервно ужасно. Уже три раза с утра ходил в туалетную и оставлял там тяжёлые отходы пищи. Откуда они и столько, когда ничего не ел почти?

Читаю кусками что-то. Нервность не покидает, всё подымается от живота. Моё тело бесполезно пропадает – Елену! Аристократизм мой дошёл до предела /или пассивность/ когда уж сам не могу, хочу, чтоб меня меня она /или утончённость крайняя/. Пропадаю короче говоря – ночью дикий страх, боязнь холодных дорог, ноги в ожидании и нехотении, отвращении к холоду, снегу дрожат. Нет такой позы, чтобы заснуть. Нет такого поворота словесного, чтоб облегчил как раньше.

И в любой момент она может бросить меня бесполезного, бесцельного. И будет права. Что я ей? Только шевеление каких-то нервов второго порядка – не мужчина, не тот кто делает хорошо в постели.

Я весь ужасен, я перебираю в голове способы самоубийств /не сейчас ещё, говорю себе, конечно это на будущее/, но отчего мне так приближены эти способы, отчего я от них покрываюсь туманом и ужасом. Ведь если б думал о них издалека, так бы мне не было.

Ой-йой-йой!

И ведь если я умру, я не буду знать, отчего я умираю. Ведь никакая одна причина не загонит меня в могилу, и не все они вместе. Что ж загонит меня? Не знаю – это… это… ужасно.

Все звуки против меня. И все звуки! – и они! И все книги – и они! Отвратительные, пустопорожние книги.

Я вообразил, что я поэт. Господи, какой я поэт! Я несчастный мальчик, упрямый мальчик, сбежавший из дому, он так и не вернулся домой и погиб.

Безумцы мы были, жили вместе с женой. Но она заболела, ведь это выздоровление от нашей с ней безумной жизни! – она заболела /это выздоровление/ и я не смог быть с ней.

Я несносен, я не могу быть с людьми. Я допускаю, что я им неинтересен – что ж! Я всё об искусстве, или же о любви моей – моей любви/нелюбви.

А вот на столе книги таких же безумцев, только из других стран. Венская школа – Байэр. Таких же? Нет, я более безумен. Хотя Байэр открыл газовый кран, а я ещё не готов[90].

Ой, да любишь ли ты её? Не хватаешься ли ты за соломинку, не потому ли, чтоб выжить, ты изобрёл её себе. Ведь ты же медленно составил её из кусочков твоей фантазии, и вот она появилась живая, и делает кое-что из того, что ты ей назначил. Она делает, но кое-что.

Иногда у меня мелькает мысль, что я заигрался. Да вначале я взял, выбрал роль и стал играть, но ведь потом, но ведь сейчас умру я в этой своей роли. Приросла роль. Я настоящий.

Нет-нет, мне не выправиться, не встать, пропаду. Я забыл, какой я должен быть.

Если б меня сейчас напечатали, мне бы сделали самую большую подлость, какую можно. Вы это себе представляете!

Я буду говорить, говорить без конца, покуда хватит сил, может говорением я… ты увидишь всю мерзость меня сумасшетшего, ты увидишь, и тебя это отвернёт. Но в моих борениях я всё-таки не жалок, я силён, я может быть величественная фигура. Да, трагедия запущена на полный ход – конец будет, но не так скоро, как кажется. Будут ещё такие муки, что сегодняшние ночь и день сделаются небольшими.

____

Да, на неё надеяться нельзя. Когда я это понял, мне стало очень легко, ну не очень, но легче. Я уж снова почувствовал, что я один, и меня охватил привычный мой азарт и жажда посмотреть, что же дальше.

Сейчас шестой час вечера. Я жду её. В 3 часа должна была быть. Я положительно рад в этот момент, что есть мне доказательство её ненадёжности. Нелегко мне было пережить эту ночь, этот день.

Мучительство! Я ведь не звал её спасать меня, она сама вызвалась придти. Я бы уехал, к людям, бы отправился, защитил бы себя гордостью или чем другим – заносчивостью – болтливостью, наконец, что же она меня так нехорошо! Я понимаю – она с мужем, и все другие вещи, но я ведь очень ранимый человек. Я не просил помогать и жалеть, но раз уж сама хотела сегодня, что ж! Сколько крови стоили мне эти два часа. По какому-то дурацкому совпадению – читаю «Страдания молодого Вертера»! Лотта схематична и довольно противна[91]. Как интересно выглядит Елена рядом со мной! Да-да, я хотел