Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

ЛИМОНОВ: Я их не совершил. Вы меня судите за то, что я не совершил действий. А вы считаете, что я должен был совершить. Вот к примеру прописка. Вы знаете, как её трудно получить в Москве. Вы знаете, что есть такое понятие фиктивный брак, знаете, что я мог бы найти среди своих обширных знакомых девушку, которая согласилась бы, и я был бы москвичом, и первое ваше обвинение с меня бы снялось само собой. Но я не хотел из аристократической духовной гордости кривляться и делать незаконности.

Да и мне хотелось наконец встретиться со своим государством. Это было неизбежным, уже давно. Мне хотелось родиться. Мне хотелось – чтоб оно меня, милое и жестокое, заметило наконец. А то не замечало. Я хотел этой встречи и, дрожа и боясь, шёл к ней. Дрожал, но шёл. Я не хотел уступок и обманов, я хотел честно и на равнине. Ведь я считал и считаю себя достойным внимания государства, и достойным, чтобы оно произнесло имя моё.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СУДА: Подсудимый, прекратите болтать!

ЛИМОНОВ /продолжая/: Тех благ, которые Вы даёте Вашим членам ССП, мне не надо. У меня два костюма – я их сам сшил, и мне хватит, чтоб появляться в изделиях рук своих, вводя в заблуждение и смеясь. Я с удовольствием живу пешеходом. Меня не купишь. Я демократичен, и очень люблю скромные забегаловки, где стоя едят, там мне приятно. Я голые комнаты люблю. Может быть я фанатик и я мазохист, но хочу сказать по-человечески, по закону всех времён и народов, судить меня нельзя. Судить меня – преступление. Всё равно, что судить совесть. Я хожу меж вас как совесть Ваша, всех вас – тех художников, что забыв в себе художников, тех поэтов, что забыв себя, других, юных…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СУДА: Вы удаляетесь из зала, Лимонов

/Лимонова уводят/. Он смеётся.

РАЗГОВОР В ТОЛПЕ: Действительно, он прав. Для жизни человечества необходимо две силы: сила всеобщая, всех вместе миллионов, и их человеческой жизни, их рождений, служб, детей, смертей, быта. А им противостоит – сила отдельных блудных сынов общества. «Не таких, как все».

В противоборстве, в признании имени, в гибели, наконец, художника – творца блудного сына, есть условие движения мира, условие его жизни, а жизнь состоит в изменении. Общество гонит художника – своё дитя, плоть от плоти с своей, и оно же загнав безжалостно, жалеет потом, плачет, не забывая нажраться его плодами, теми, что он принёс, оценить их и тут воскликнуть его имя – назвать его. И вот тут-то он победил.

Таким образом побеждают оба. Он хитр, и оно достаточно кровожадно. И сколько раз бывало, что общество, нажравшись опасных плодов гения и блудного сына, платило за них жестокой ценой, миллионами жизней. Оно, загипнотизированное мертвецом, съело его идеи и, сбесившись, убило многих из своих безвинных маленьких существ.

АДВОКАТ – АДВОКАТУ: А Вы знаете, среди нас всех в зале, только он один имеет право выступать от своего имени. «Я сделал, я поступил, я подумал». А поступили ли Вы, я? Сделали, подумали? У себя мы на службе? Нет! А он у себя. И даже если учитывать тонкости и влияния, то он всё равно один здесь имеет право говорить от своего имени, мы же не имеем. Он решал в некоторые моменты своей жизни, он брал ответственность на себя, и два-три раза решал. Нельзя сказать, он счастлив, или несчастлив, этот Лимонов – он человек, и он умудрился, когда, когда все миллионы убегают, складывают свои решения к ногам государства, отказываются выбирать и решать, он умудрился набраться храбрости и жить человеком. Он умудрился решать и бояться.

РАЗГОВОР В ЗАЛЕ СУДА: Да, мне понятно, он говорит, какая разница, что за общество, он говорит, что это внутренний человеческий конфликт. Формы его могут быть разными. Но, всегда масса неосознанно, стихийно, так она устроена, всегда масса старается затащить назад, в себя, того, кто вышел из неё, из рядов, она не даёт, не пускает. И только очень сильные могут оторваться, быть не как все.

Вопрос признания художника обществом. Те, кто жалуется на непризнание – глупцы. Общество так устроено, что оно не хочет признавать. А вот что случается в западных странах, когда и это предусмотрено, когда всё больше сокращается период признания художника обществом. От того времени, как стали признавать художника через пару лет после смерти /Ван-Гог, Сезанн, Модильяни/ до того период признания сокращался, что Пикассо, Шагал и другие увидели это при жизни, и вдыхают признание всю свою жизнь. Но в этом есть нечто безнравственное, неприятное. Признанный теряет половину своих сил – у него остаётся только творчество – обаяние личности исчезает. Ведь нет ничего более приятного для людей, чем несчастная судьба и смерть в молодом возрасте. Мой любимый поэт – Лотреамон[86], судьба любима.

2–Й СОБЕСЕДНИК: Это тот, которого нашли мёртвым в комнате. Тот, 24-летний, Песни Мальдорора. Нищета, комнатка, ночью ходил по комнате и писал, почти без друзей. Похоронили. Нелогичный юноша. Ведь ему следовало, этому Исидору…

1–Й СОБЕСЕДНИК: Слава таких людей никогда не завянет. И никогда не устанут им подражать провинциальные юноши, приехавшие в Париж, Москву, Вену, и т. п. Банальный и старый как мир приезд провинциала. У Бальзака они все хотели победить. Но он не сказал главного. Что его победитель – побеждён. Что звание пэра Франции, и прочие регалии и должности, это поражение. Победа – это безвесность, смерть, хорошая смерть – желательно в молодом возрасте, поэмы странные и странные холсты – вот что победа. Победа – это голод и ледяная Москва, это пар закусочных – вот что прекрасно. А продолжения счастливых книг читать неинтересно. Герой, ведь ему нечем заняться, всё уже устроено – он сидит в прекрасных залах своего дворца, ест, пьёт, и его телу скушно, а душа его… Нет, жизнь состоит в изменении. Этот Лимонов прав. Удивительный процесс.

/Нужно сказать что это почти всё, что говорилось в зале. Все остальные не говорили ничего, они кажется ничего и не понимали/. Хотя, наверное, кое-кто и понимал, а вот сказать. Не нужно говорить в зале, считали одни. Нечего было говорить другим.

Вообще же у людей, которые питаются хорошо, обедают каждый день, мозги работают туго. И это не обида для этих людей. Лимонов тоже бывал в таком положении. Летом 1968 года он провёл почти два месяца в Харькове, у своих родителей, где ел украинские борщи и даже сидел у телевизора. Он был толстый, ему всегда хотелось спать – он спал после обеда, и наконец увидев раз по