Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов

телевизору Москву и её улицы, заплакал от жалости по тем голодным дням, таким же как он голодным друзьям, и уехал на следующий же день. И с тех пор приезжая в Харьков, бывал там не более недели. Есть много, как все – убийство мозга и жизни.

Я утверждаю – говорил он – что миллионы людей не реализуют себя в жизни, их затягивают разнообразные приманки. Но это нормально, говорил Лимонов, и только я считаю искусство высшим родом деятельности человека, жизнь художника-творца, высшим способом существования, наиболее близким к богу, если человек вообще может приблизиться к Богу. Всех остальных людей, не третируя их и не презирая, я вынужден видеть меньшими себя, и было бы странно, если бы я притворялся и делал вид, что равен я им. Нет не равен. Они могут быть в должности и чести, а я нищ, как я сейчас, но это так быть и должно. Ибо кто же платит за сны. И кто их покупает. Я редок – поэтому я ценный.

11 октября

Сон – Она сидела и вязала троллейбус. Вязаный троллейбус выходил хорошо. Она вязала его без каркаса.

Вчера /10-го/ вечером у Генриха Сапгира. Перед этим у меня Дима и Федя. Бутылка Чинзано. Суп. Колбаса. Вечером у Сапгира: Лена, Я, Лозин, Маша, некая Наташа, Целков пьяный, Мамлеев, Рабин, Лорик. Потом Римма. Лена читала стихи. Целков хамил и говорил глупости /ухаживал/. Я волновался и переживал за неё. После чтения я не выдержав, сказал «Олег, вы ведёте себя как гений!» Он сказал – мне уйти? И конечно, старый плут, не ушёл. Я-то на него не обижаюсь – смешно. Лена-девочка видно обиделась, хотя и не показывала вида, и уходить. Ну и я ушёл. Потом на стоянке такси. Я говорю – пойдём к Эрнесту, идём говорит, и вдруг окрик – Лимонов! – а это Эрнст идёт – я познакомил его – говорю мы хотели бы как-нибудь придти, скульптуры посмотреть. Он говорит – конечно. Потом пошли с Леной к Феде /Дима был у Сапгира/. Федя взяла у соседки бутылку вермута, мы её выпили – глупый разговор о запрещённых книгах. Я порицал запрещённые книги и так называемых революционеров. А Мандельштама назвал нытиком и сопляком, который даже умереть достойно не мог. Не те были люди, избалованы были царским режимом. Поэты были не нужны. Это время сметало поэтов, а не Иосиф. Надо было уйти в другое, землю пахать. Умер Мандельштам у помойки.

____

Я заблудился в лабиринте из десятка имён, и ей-богу это не менее увлекательно, чем битва при Аустерлице. И ещё есть Москва, где столько ходов и переходов, парков, и есть ей Богу же, искусство.

13 октября

Я и жил и действовал всегда по законам поэзии, а не жизни. И любил я и люблю я по законам поэзии, а не жизни. Потому мне тяжело и прекрасно любить.

Вчера /12-го/ приходила с собакой. Я весь день шил, а в половине 11-го приехал домой, влез в ванну, вымыл голову, вылез и пошёл её встречать. Сегодня тоже приходила. То пили немного – 1 бут. шампанского. Потом она пришла с собакой. Ушла в восемь. Я люблю её всеми силами, а мы всё-таки не спим. Что же мы делаем! Мы разговариваем и целуемся, я глажу её руками, и мы целуемся. Она гладит меня руками. Сегодня ей прижгли бородавку на правой ручке. Ей больно и две недели нельзя мочить ручку. Она принесла мне два больших фужера, и подсвешник со свечой.

Я её люблю, но мне очень пусто, когда она уходит – недостаток близости физической. По некоторым признакам вижу, что ей противны люди, с которыми раньше она общалась – особенно актёры. Она чуть не каждый вечер ходит то на Венскую оперу, то в театр, то на Дюка Эллингтона[87], то ещё куда. Сегодня она не пошла в консерваторию – и немного поругалась из-за этого с мужем. Развлечения, которые превращаются в обязанность.

Вчера у меня целый день болела голова. Я шил у людей, туда много раз звонила Анна и мучила меня своим жутким состоянием. Из комнаты, где она переночевала одну ночь – она ушла, и теперь завтра нужно ехать смотреть квартиру, которая на Преображенке. Я уже даже чувствую себя нехорошим гадким человеком. Не могу понять одного, как можно жить мне теперь с ней и как можно сохранить мне то, что давно распалось. Я уж до недовольства, до того, что готов от неё спрятаться дошёл. Пусть я виновен перед Анной, но я не могу быть невиновен, не могу с ней жить, быть мне женой она уже не может. И не потому что заболела. Хотя и потому. Даже объяснить я этого не могу. Чужая баба.

____

Как о преступности мечтаю о физической близости с Еленой. Что-то я её спросил, неинтересно мол тебе жить. И она мне ответила, упирая на слово «жить». А ты думаешь «жить» легко. Из чего я подумал, ей верно может быть уже и муж противен, в его физической близости. Я вижу что со своей детскостью, и смешнотой, кривлянием своим под ребёнка, я всё же естественнее всех. Елена молчит, но что-то так медленно изменяется, и я не удивлюсь, если в один прекрасный день она появится вместе с собакой у меня, или без собаки, скорее всего среди ночи, и это не будет случайный уход.

Щапову со мной нелегко пришлось. Его атрибуты денег и прочего, его силы конечно велики. Но мы всё же в России, где всегда параллельно был культ безумцев и неудачников. Не причисляя себя к ним, могу сказать, что моё дело на земле прекрасно, и бесполезно.

14 октября

Разве это твоя жизнь масик? Это приснилось тебе, приснилось. Стихи? Стихи ничего не дают. Стихи пишут многие. Нужен образ поэта, чтоб появился поэт, чтоб поэта увидели. Нужны вместо стихов мясные отрезки жизни. Чтобы сейчас быть поэтом нужен невероятный человек. Этот невероятный – я. И отбор людской признаёт поэтом меня – им нужен Поэт – вот пожалуйста.

Весь день был у Левитанского – шил брюки Вале[88]. Ему тошно, ему неприятно. Мне было его жалко – он домашний, у него гнусная старая жена-монстр. Из нескольких кирпичей – жалкий камин, вещички и прочее картиночки среднего Сидура. Седой сам Левитанский и в тапочках, и живот. Щами кормил, какие сам варит. А я жалел – и думал – нет, и к этому я не пойду. Умрёт, унесут из этих комнат, от этих картиночек, щепочек, с любовью собраных книжек. Всё как у всех: поэт хороший, человек хороший, а тошно. И сам он всё вздыхал, и собачка бегала маленькая, два-три дня как взятая, и он о ней так пёкся, так был с собачкой хорош,