Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Скоро наведались соседки — посоветоваться с отцом о начале сенокоса. Отец, тяжело поднявшись, ушел в огород в ограду ли. Женщины тихо переговаривались о том о сем и терпеливо ждали его возвращения, а мать, как бы вспомнив заделье, ушла в кухню и скоро оттуда послышались приглушенные всхлипы. Когда отец появился в избе и, пододвинув ногой легкую седуху, сел у окна, она вышла из кухни, обвела взглядом насторожившихся в ожидании соседок и подошла к отцу.

— Ну, чего надумал? — снисходительно улыбаясь заплаканными глазами, спросила мать, положив на исхудалое его плечо руку.

— Судить по погоде, дак и начинать бы можно. Трава в поре… — Отец посмотрел в окно, поморгал часто-часто, потный лоб рукавом утер, еще помолчал, покачивая головой. — Только косец-то я незавидный, работник пока только из чашки ложкой…

Пригорюнившиеся тетя Тина Стрижова да тетя Нюра Исупова враз принялись успокаивать отца, заверять, что и без него на покосе управятся, мол вон сколько работников-то у тебя… Утешали его впервые, без привычки и оттого не очень ловко.

— Без меня-то, может, и управятся, обойдутся, только я-то как обойдусь без сенокоса? — Отец опять отвернулся к окну, покашлял, скрывая тем горький вздох. — Всю жизнь… каждое лето… тут и работа, и отдых… Жду завсегда, изготавливаюсь…

— Да не беспокойся ты об этом, без дела не останешься и нынче, — сказала мать спокойно и помогла ему подняться. — Приляг, отдохни, и не торопясь все обсудим.

Полусидя на высоко сложенных подушках, отец не спускал с матери взгляда, не пропуская ни слова из того, что она говорила. Мы с Галкой тесно уселись на кровати, в ногах у отца, и тоже слушали, тоже ждали, как все разрешится. Коля и Володя сидели рядком на пороге в проеме распахнутых дверей, одинаково серьезные, одинаково одетые в коричневые в мелкий белый горошек рубахи, в починенные на коленях черные шаровары, в кожаные тапочки. Малые с визгом и заливистым смехом носились по просторной ограде, и смех их то приближался, делался звончей, и тогда все в избе с улыбкой глядели на растворенные двери, то отдалялся, притихал, и снова все поворачивались к матери.

Она сидела на табуретке у большого стола, поглаживала старенькую, чистую клеенку и рассказывала о том, какая неважная нынче на покосе трава: в ложбинах да на лесных кулижках с зарод накосится, не больше, а на открытых полянах выгорела трава, на корню сохнет, а тут еще ягодники да скот вытоптали…

Отец беспокойно запокашливал, заволновался, мать смолкла, опустила голову в раздумье, но тут же спохватилась и, обнадеживающе глядя на отца, повела разговор дальше:

— Я тут случайно встретила директора школы, Егора Матвеевича. Идут с полесовщиком, разговаривают. Остановились. Егор Матвеевич стал спрашивать, как живем, как здоровье? Кто из ребят нынче учиться будет? Я сказала, что нынче еще один ученик прибавится — предпоследняя уж в школу пойдет, а потом поделилась и горем, и заботами. Пообещали похлопотать в горсовете, чтоб помогли, чем возможно, и Егор Матвеевич велел дня через два-три зайти к нему домой. И вот… дали письменное разрешение на покос в дальней загороди… где какой-то склад или что другое там расположено. Площадь порядочная, загорожена, трава растет хорошая всяким летом. Охрана по разрешению пустит…

Отец приподнялся на подушках, оживился:

— Ну-ну? И как теперь быть?

— Как быть? — спокойно отозвалась мать. — Я с парнями да с Антоном на покосе страдовать стану. Ольга в выходной пособит, да и эти вон, Ленька да Галка… Малые у вас днем-то побудут, — обратилась она к тете Тине, — заодно уж тебе… по-соседски выручишь, раз безвыходное положение… — Вздохнула, на отца поглядела. — А ты?.. Попросим Костю отвезти вас с Кланей туда на телеге. Еду приготовлю, все необходимое тоже, и косы, и грабли — все соберу. Маленько покосишь, сколько сможешь, и отдыхай, никто не гонит, не торопит. Станешь потихоньку сенокосничать. На ночь в дежурку спать попроситесь, пустят поди-ка, люди ведь, хоть и охранники. А уж в случае чего — девка к линии спустится, там не шибко и далеко, и возле линии, по дорожке, домой прибежит, не заблудится, и скажет, что и как.

Солнце светит спокойно, ласково. Свежий лист на липах да березах нет-нет да и переберет легкий ветерок, а осинник, почти вплотную подступивший к изгороди со стороны леса, дрожит мелкой, веселой дрожью, и листочки все повертываются то лицевой, ясно-зеленой стороной, то серебристо-матовой изнанкой. Трава высокая, ровная, реденько покрапленная желтенькой ястребинкой да розовой гвоздичкой. Лишь возле самой изгороди, то в одном месте, то в другом, растопырившись резным листом, поднимались из нее сочные медвежьи пучки — пиканы, из которых мы часто делали брызгалки или стреляли рябиной либо горохом, да морковник с папоротниковым листом. Подует ветерок, заходит, запереливается волнами густая трава, будто ржаное поле, когда еще не народился колос, а листья пучек заголятся исподом… Красиво так кругом, удивительно! «Вот бы весь год так!» — подумалось мне тогда.

Из караульного помещения вышел солдатик-охранник, помог стаскать поклажу, ободрил, мол, все путем будет, все, как на параде!.. Сбегал в караулку, принес и отдал дяде Косте два письма, чтоб в почтовый ящик опустил. Отец подрагивающими пальцами свернул цигарку, а от угощения папироской отказался: чего, сказал, добро переводить? Покурил неторопливо, волнуясь отчего-то, проверил литовки, грабли, оселок — отбивать косы — на видное место, на столбик у ворот, положил, попил квасу, покряхтел, на руки поплевал — для разгона — и сделал первый взмах.

Я прижала руки к груди, не мигая, даже вроде и не дыша, глядела на отца. В глубокую ложбинку его исхудавшей шеи спускалась темная косичка вспотевших волос. Взмах косы был еще неширокий и неуверенный. Отец часто перебирал дрожащими руками литовище и сжимал его так, что пальцы в суставах белели, а жилы напрягались. Но и шаг, и взмах литовки постепенно обретали уверенность и силу. Я волновалась, как бы папка не упал — голова закружится или силы вдруг кончатся, смотрела на него неотрывно, готовая кинуться к нему, однако и от караульного помещения не отходила, чтоб позвать охранника на помощь, если что…

На другой день время шло в радостном, привычном труде. Отец косил, я ворошила сено граблями, сухое стаскивала в копны. Перед обедом отец сменил потную рубаху, после еды часа полтора поспал и опять за дело.

Часовой на посту был другой, поначалу отчего-то проявил недовольство, а потом подобрел, даже косить было взялся, но литовка то и дело запиналась носком, солдатик смущался, нервничал. Отец понаблюдал за ним недолго