Репортажи, которые потрясли мир. Самые известные события глазами женщин-репортеров - Кристиан Дельпорт

Расположение отеля «Флорида» было настоящей находкой для журналистов: он стоял в нескольких шагах от телефонной станции на Гран-Виа – самого высокого здания Мадрида, которое из-за этого считалось стратегической военной целью и регулярно подвергалось бомбардировкам. В этом же здании размещалась штаб-квартира цензуры. Почти каждый вечер, сразу после наступления комендантского часа, репортеры спешили туда, чтобы успеть передать свои материалы по телефону – но только после того, как они прошли цензурную проверку. Во время звонка за передачей текста внимательно следил цензор, чтобы ни слово не отклонялось от утвержденного варианта. О любых упоминаниях интербригад, советских войск или точек, подвергшихся обстрелам, не могло быть и речи. «Журналисты часто пытались перехитрить цензуру, прибегая к американскому сленгу, – вспоминала Вирджиния Коулз. – Но этому быстро пришел конец, когда к цензорам присоединилась женщина из Канады».

Поскольку были доступны только две линии, ожидание тянулось бесконечно. Корреспонденты даже засыпали на неудобных диванах, ожидая своей очереди. В марте 1937 года Симона Тери поделилась своим недовольством в L’Humanité:

«Иногда вы уже надели наушники, прижали к груди трубку телефона, готовы диктовать текст – и вдруг к вам подходит убитый горем цензор: правительство запросило линию, и придется подождать еще два-три часика. А если вам повезло дозвониться до Парижа или Лондона, в ответ – ни больше ни меньше – щебетание птенцов, тонущих в урагане свиста, помех и странных криков. Все, что удается понять, – это то, что вас не понимают. Остается одно: диктовать каждое слово по буквам. И тогда в полумраке зала, освещенного лишь редкими красными лампочками, доносятся отчаянные голоса журналистов, кричащих в трубку:

– Н, как Наполеон! В, как Виктория! Анатоль! Урсула! Зои!»

Когда репортеры выходили из центра, им предстояло в темноте пробираться обратно: уличное освещение выключали, чтобы сбить с толку вражескую авиацию. Но Симона Тери все предусмотрела – у нее был настоящий клад по мадридским меркам: карманный фонарик!

Повседневная жизнь специальных корреспондентов – и мужчин, и женщин – была далека от непрерывного накала страстей. Скорее она состояла из бездействия, бесконечных попыток добиться информации от властей, долгих часов ожидания в гостинице, чем из присутствия в самом пекле сражений. Жизнь в Мадриде шла в ритме бомбежек и стремительных бросков в укрытие. По легенде, Эрнест Хемингуэй и Марта Геллхорн, оказавшись запертыми в номере отеля «Флорида», стали любовниками как раз во время одной из воздушных тревог!

На линии фронта и по пути к нему репортеры передвигались группами по несколько человек, нередко с фотографом – если не снимали сами, – а также с шофером, гидом или переводчиком. Эрнест Хемингуэй и Марта Геллхорн часто работали на одних и тех же участках, сопровождаемые товарищами и коллегами, например Вирджинией Коулз. В январе 1938 года, в Теруэле, захваченном республиканцами (вскоре его вновь отбили франкисты), Симона Тери вместе с фотографом Робертом Капой встретила на месте Хемингуэя, Сефтона Делмера и Герберта Мэттьюза – троих американцев, путешествовавших вместе. Передвижение небольшими группами уменьшало расходы и снижало риски. Хотя между журналистами складывались дружеские отношения, это вовсе не означало, что они делились друг с другом самой ценной информацией: пресса остается пространством жесткой конкуренции.

Непростые условия жизни репортера иногда отражались на моральном состоянии, и об этом откровенно писала Фрэнсис Дэвис: «Я сплю в машине, положив голову на спинку сиденья; сплю ночью, сплю днем, сплю всякий раз, когда исчезают причины бодрствовать. Пишу прямо на коленях в движущемся автомобиле, стучу по клавишам машинки, не обращая внимания на толчки, когда машина перескакивает через бугры, проваливается в ямы или резко сворачивает».

Принимали ли женщин в среде репортеров, где по-прежнему доминировали мужчины? Немногочисленные свидетельства позволяют ответить утвердительно. Мужчины и женщины занимались одной и той же работой – и женщины стремились стереть гендерные границы своей внешностью и поведением. Приняв негласные правила мужской среды – будь то дресс-код (брюки, удобная обувь) или моральный кодекс (от отваги до умения хорошо поесть – а зачастую и выпить без меры), – они сливались с массой и сглаживали черты традиционной «женственности». Осторожно: тем, кто нарушал это молчаливое соглашение, как, например, Вирджиния Коулз, грозило негласное порицание.

Приехав в Испанию, молодая, привлекательная, элегантная, она сразу стала объектом язвительных насмешек, особенно со стороны коллег-женщин, таких как Джозефин Хербст и Марта Геллхорн. Как можно в золотых браслетах и туфлях на шпильках ходить среди развалин Мадрида или спускаться в окопы под огнем? Когда она появлялась на фронте, солдаты, повеселев, бросали ей короткие слова любви. Один советский генерал, оказавшийся неравнодушным к ее чарам, задержал ее в своем штабе под предлогом чтения лекций по марксизму – на целых три дня. Что происходило в это время, когда, по слухам, шампанское лилось рекой, никто точно не знал. Но, вернувшись, она столкнулась с презрительными взглядами коллег. И все же она привезла сенсационный материал: ведь существовал строгий запрет – журналисты, работавшие в Мадриде, не могли даже приближаться к советским военным. Разъяренные представители пресс-службы пригрозили ей депортацией. После этого Вирджиния Коулз всеми силами старалась подчиняться негласным правилам, стремясь влиться в сообщество репортеров.

Человечность прежде всего

Что убедило редакцию Collier’s опубликовать первую статью Марты Геллхорн? То, что она показала бомбардировки Мадрида глазами простых людей – через призму страданий мирного населения. В те годы газеты буквально утопали в материалах о внешней политике, которые для американской публики казались далекими и непонятными. Испания была чужой, отстраненной страной, а смысл происходящего – ускользал. Зато читатели жаждали репортажей, вызывающих искренний эмоциональный отклик, живых рассказов о повседневной жизни под непрекращающимися бомбежками, о том, как война разрушала судьбы обычных людей и оставляла за собой ужасные последствия.

«Отправьте меня в Мадрид – никто еще не рассказал историю женщин и детей, как они выживают и умирают», – просила у главного редактора Daily Express в начале 1937 года британка Хильда Марчант. Ей было всего 20 лет, и она публиковала статьи лишь несколько месяцев, но сумела убедить руководство. Так Марчант стала «девушкой-репортером Daily Express в Мадриде». Гражданская война в Испании отличалась от многих других тем, что центральную, невольную роль в ней играли гражданские – женщины, дети, старики. Пресса, особенно в США, требовала «человечности», и эта человечность не без оснований сформировала информационное пространство, которое традиционно связывали с женщинами. Благодаря их умению выслушивать, чувствительности и эмоциональности, женщины зачастую оказывались лучше мужчин в передаче живых, человеческих историй. То, что раньше воспринималось как недостаток – женщины связаны с повседневной жизнью, мужчины – с высшими сферами – на войне, не похожей ни на