Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

бюстов императоров конца XVII века работы скульптора Бартоломеуса Эггерса (именно здесь Эффи Брист в романе Теодора Фонтане прогуливалась после обеда, размышляя, как отличить Нерона от Тита[379],[380]). На первый взгляд они нисколько не похожи на гравюры Саделера. Отчасти это объясняется тем, что, преобразуя двухмерные лица с гравюр (где правители порой изображались в профиль) в трехмерные, Эггерс упустил некоторые характерные черты оригиналов. Но стоит присмотреться к платью и доспехам – и в некоторых случаях обнаруживается поразительное сходство (особенно у Отона – с цепью на груди и узнаваемыми складками на шее). Один историк искусства недавно сказал, что для создания этих бюстов нужно было «богатое воображение». Возможно, и так; однако это воображение заимствовано у Тициана при посредничестве Эгидия Саделера (Рис. 5.15).[381]

5.15. Поражает контраст между обстановкой амстердамского сада и свинцовым императором. Это вариант эггерсовского «Отона» из Берлина (конец XVII в.) того же размера (чуть меньше 1 м в высоту). В трактовке одежд однозначно устанавливается связь с тициановским «Отоном».

Сейчас почти невозможно представить себе тот европейский мир XVII–XIX веков, где каноническим изображением римских цезарей оказались портреты, созданные Тицианом и разошедшиеся по континенту благодаря Саделеру; тот мир, в котором, закрывая глаза и думая, скажем, об Отоне, вы почти наверняка видели императора именно таким. И это влияние не исчезло окончательно. Гравюры Саделера мельком появляются в фильме Питера Гринуэя «Книги Просперо» (1991). Всего несколько лет назад репортаж в Daily Mail о находке довольно сомнительной римской статуи Калигулы проиллюстрировали цветной версией Саделера. И вы по-прежнему можете приобрести хозяйственные сумки, футболки, чехлы для мобильных телефонов и пододеяльники с его императорами.[382] Но с конца XIX века они утратили свою привилегию быть безошибочно узнаваемыми. В наши дни практически никто не представляет римских императоров в таком виде.

Почему они отошли в тень? Отчасти, полагаю, из-за развития культа «оригинала» (вспомните те восторженные «открытия», с которых началась эта глава), что сделало более значимой утрату подлинных картин Тициана. Но еще важнее то, что в поисках истинных императорских лиц тициановское смелое сочетание ренессансной эстетики и археологической точности стало казаться скорее неуклюжим, чем новаторским. Биография Тициана, опубликованная в 1870-е годы, уже проявляет смену настроения. Ее авторы признают, что оригинальные картины, возможно, значительно превосходили копии, но все же не скрывают пренебрежения к «натужным и неестественным позам» императоров, «гротескной» театральности и «вычурной напыщенности».[383] Такой взгляд прямо противополжен мнению одного из братьев Карраччи, который назвал картины «непревзойденными».

Письмена на стене

Однако в гравюрах Саделера есть один важный элемент, почти полностью игнорируемый современными искусствоведами. Под каждой фигурой императора даны несколько строк латинских стихов, посвященных деяниям и характеру правителя; обычно их просто упоминают как «латинскую надпись в две колонки». Кто автор этих слов, остается загадкой, и сам язык стихов порой настолько неуклюж, что почти невозможно понять их смысл (возможно, поэтому ученые не добавляют перевод даже в тех случаях, когда публикуют оригинал). Но, как следует из текстов, приведенных в Приложении, большей частью эти строки – яростные нападки на деяния и нравственность соответствующего правителя. Как это следует понимать?

Даже в концептуальном мире европейской аристократии образы цезарей выполняли различные функции. Мы уже видели, как они выступали в роли предков, узаконивающих власть современных династий. Они также могли выступать в качестве «образцов», формирующих поведение современного правителя. Иногда служили положительным примером для подражания. Один испанский теоретик XVII века предлагал тщательно подбирать портреты для дворцовых интерьеров. «Нельзя допустить ни одной статуи или картины, – гласит один английский перевод, – кроме тех, которые могут вызвать у принца славное стремление к Подражанию».[384] Но чаще такие примеры, как текстовые, так и визуальные, становились не только достойными образцами для подражания, но и предупреждением, какого поведения следует избегать. Или, если следовать немного причудливой логике одного знатока монет, жившего в XVI веке, можно извлекать уроки, наблюдая за крокодилами, бегемотами, носорогами и другими чудовищными животными – и точно так же можно извлекать уроки, глядя на чудовищных императоров.[385]

В этом, возможно, отчасти и заключался смысл «сюжетов» Джулио Романо, созданных для Комнаты цезарей. Перемежавшиеся примеры хорошего и плохого поведения (благородное самоубийство Отона и Нерон, играющий на лире во время пожара Рима) предлагали зрителю возможность противопоставить их и извлечь соответствующие уроки.[386] Однако стихи на гравюрах Саделера шли гораздо дальше.

Из двенадцати цезарей лишь Веспасиан и Тит удостоились однозначной похвалы («Взгляните теперь на образ хорошего принцепса» – о первом из них). Все остальные подверглись более или менее острой критике. Некоторые из них казались очевидными мишенями. Тиберий основал свое правление на «диких обрядах и чувствах сильнее ненависти», Нерон стал «вершиной порока» и «пытался огнем уничтожить отечество, а мечом – родительницу», а Домициан «омрачил имя Цезарей, осквернив вершину власти». Но порой проклятия неслись даже в сторону тех императоров, где вполне можно было ожидать более благосклонного отклика. Стихи под портретом Юлия Цезаря обвиняют его в кровосмешении с матерью («надругался ночью над матерью»)[387]. Августу, нужно признать, отдают должное за прекращение войн в империи, но первая часть его карьеры отвергается: «Не свершаю ничего достойного славы».

Эти оскорбительные топорные стихи, обливающие презрением почти всех императоров, – единственная имеющаяся в нашем распоряжении детальная реакция на содержание, а не на стиль тициановских «Цезарей», и очень трудно сказать, как следует их воспринимать. Серию гравюр Саделер посвятил императору Фердинанду II. Как отреагировал император на текст под изображениями – удивился, возмутился или слегка усмехнулся? Какую идею пытался донести Саделер (или его неуклюжий виршеплет)? Как это послание воспринимали тысячи людей, которые владели и восхищались этими классическими образами или копировали их? Или на эти стихи в то время обращали столь же мало внимания, как и сейчас?

Этого мы не знаем. Но они заставляют нас задуматься о более темных, провокационных или спорных аспектах в изображениях цезарей – и начнем мы еще с одного королевского дворца (Хэмптон-Корта в Англии), еще с одной серии драгоценных, но утраченных оригиналов, с очередных случаев ошибочной идентификации и – прежде всего – с одного из самых претенциозных и наименее любимых портретов римского императора в современном мире.

Глава VI. Сатира, бунтарство и убийство

Цезари на лестнице

Тем, кто не питает особой любви к «экстремальному барокко», трудно воспринять оформление Королевской лестницы во дворце Хэмптон-Корт недалеко от Лондона («цветистый» – один из самых деликатных эпитетов).[388] Эти росписи, созданные в начале XVIII века, – часть радикальной переделки дворца,