Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

Вильгельма III, и уж тем более реакцию всех поднимавшихся и спускавшихся по этой лестнице людей (от слуг до послов), прежде чем наступила эпоха всеобщего недоумения. Но эти сбивающие с толку росписи побуждают нас по-новому взглянуть на другие изображения императоров из этого дворца, а затем переместиться примерно на сто лет вперед – в XIX век с его совершенно иным миром выставок, салонов, галерей, конкурсов и публичных дискуссий. В том мире тоже часто упускали из виду многослойность и спорность некоторых изображений императоров: их слишком легко отвергали как «викторианцев в тогах» или считали рутинными упражнениями в затхлом классицизме. Но сперва обратимся к другим цезарям в Хэмптон-Корте, в частности к самому Юлию Цезарю.

Цезарь Мантеньи

Юлий Цезарь всегда вызывал больше споров, чем любой другой римский правитель. Писатели, общественные деятели и граждане веками обсуждали, на чьей они стороне: Цезаря или его убийц? Шекспировский «Юлий Цезарь» – всего лишь блестящее в своей двойственности размышление на эту тему. В начале XIV века Данте отправил убийц Брута и Кассия в самый нижний круг ада: их ноги зажаты в пасти Сатаны, и положение лишь немногим лучше, чем у Иуды Искариота. Примерно через век два итальянца, ученые-гуманисты, обменялись памфлетами, дискутируя о достоинствах Цезаря и Сципиона – республиканского героя, победившего Ганнибала и тем самым спасшего Рим: Поджо Браччолини считал Цезаря тираном, уничтожившим свободу, а Гуарино Веронезе – человеком, который спас свободу от разложения.[395] Когда в начале XIX века Эндрю Джексона обвиняли в «цезаризме», он, возможно, знал, что подобное обвинение выдвигали против многих западных лидеров до него. Как метко выразился один из писателей, на протяжении тысячелетия с лишним карьера Цезаря придавала «плоть и кровь абстрактным категориям политической мысли».[396]

Некоторые из этих разногласий уходят корнями в политику того времени (в основе неприязненного отношения Поджо к Цезарю лежат его связи с Флорентийской республикой). Но ситуация никогда не сводилась к простому спору между монархистами, выступавшими за диктатора, и республиканцами, выступавшими против. На чьей бы стороне вы ни находились, Цезарь давал поводы для восхищения: начиная с литературного стиля, которому вольно или невольно подражали целые поколения школьников, и заканчивая его смелым, сопряженным с высоким риском, но ошеломляюще успешным военным «гением». В средневековом списке «Девяти достойных» он оказался в компании с двумя другими воинами, Александром Македонским и троянским героем Гектором.

Нашлось ему место (снова вместе с Александром) и на «Столе великих полководцев» – одном из самых дорогих и эффектных предметов мебели, заказанных Наполеоном: роскошная фарфоровая столешница украшена сценами триумфа и резни, а также головами двенадцати «величайших» полководцев классического мира (Рис. 6.3).[398] До недавнего времени мало кто задавался вопросом, который поднимали римские противники Цезаря, не были ли его военные успехи в большей степени геноцидом, нежели проявлением гения. Такую точку зрения выразил скульптор XVIII века Джон Дир. На первый взгляд кажется, что мастер представил Цезаря во время боя с врагами-бриттами, однако в надписи он напомнил зрителям, что сражение закончилось его поражением[399] (Рис. 6.4).[400]

6.3. «Стол великих полководцев» (диаметр ок. 1 м) был выполнен по заказу Наполеона в 1806 г., а позже подарен британскому королю Георгу IV; сейчас находится в Букингемском дворце. В центре фарфоровой столешницы – Александр Македонский. Юлий Цезарь – внизу крайний слева; далее против часовой стрелки: Траян, Константин (правил в IV в.), Септимий Север (с бородой), Август. Сцена под портретом Цезаря иллюстрирует эпизод, когда ему преподнесли отрубленную голову соперника Помпея Великого, а он отвернулся от нее.

6.4. В рельефе Джона Дира (1796 г.) Цезарь находится на судне, а бритт справа возглавляет атаку против его войск. Оригинальная надпись под этой панелью указывает на то, что победа не достанется римлянам: HOC [V]NVM AD PRISTI[N]AM FORTVNAM CAESARI DE[F]VIT – «Только этого недоставало до полной удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей Цезарю» – слова из его собственного рассказа о вторжении в Британию. Возможно, значение имеет то, что Дир поддерживал Американскую революцию, и этот рельеф (шириной более 1,5 м) предназначался для установки над камином в английском доме Джона Пенна, внука Уильяма Пенна[397] из Пенсильвании.

Но помимо книг и сражений, другие добродетели Цезаря на протяжении веков служили плодотворным источником вдохновения для художников и скульпторов по всей Европе – пусть даже большинство из нас уже не знает историй, положенных в основу их произведений. Излюбленной темой всегда было его милосердие (лат. – clementia), особенно проявившееся после победы в гражданской войне, которая положила начало его единоличному правлению. Главный противник Цезаря в этом конфликте – Помпей Великий (Гней Помпей Магн), некогда амбициозный, склонный к самовозвеличиванию полководец, превратившийся в консервативного традиционалиста. Цезарь разбил его в битве при Фарсале в Северной Греции в 48 году до н. э., а вскоре, при попытке Помпея скрыться в Египте, его вероломно убили и обезглавили. Поведение Цезаря после гибели соперника служило примером для правителей древности и Нового времени вне зависимости от их политической ориентации.

На потолке одной из комнат дворца Палаццо Те, принадлежавшего Федерико Гонзага, изображен эпизод, когда Цезарю вручают «ящик с документами» мертвого Помпея, однако он приказывает сжечь его содержимое: великодушное обещание, что компрометирующая информация не повлечет никакой охоты на ведьм (Рис. 6.5).[401] Также многие художники пытались запечатлеть сцену потрясения и отвращения Цезаря, когда убийцы Помпея преподнесли ему отрубленную голову (эпизод изображен рядом с портретом диктатора на «Столе великих полководцев») (Рис. 6.3). Здесь тоже видели знак человечности и порядочности, хотя более циничные скептики усматривали крокодиловы слезы, а не настоящие чувства.[402]

6.5. Классический пример великодушия Юлия Цезаря: он сидит в центре и приказывает уничтожить письма своего побежденного соперника Помпея, чтобы содержащуюся там информацию нельзя было использовать против других людей. Это главная панель на потолке Палаты императоров в Палаццо Те – загородном дворце Гонзага под Мантуей, который в 1520-е годы спроектировал Джулио Романо.

И все же, какими бы ни были достоинства этого человека, центральное место всегда занимает его убийство, и Юлий Цезарь никогда не мог служить абсолютным примером для диктатора или правителя Нового времени. Человек, который, по словам Поджо, погубил систему республиканского правления, погубил и самого себя, став символом опасностей (и даже смертных приговоров), нависающих над монархами. Почти невозможно смотреть на изображение Юлия Цезаря, пусть даже самое радостное, не ощущая тени того, «что было дальше».

Именно это ощущение нависшей беды пронизывает цикл из девяти картин Андреа Мантеньи, посвященных пышному триумфу Цезаря, устроенному