Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

в 46 году до н. э. в честь его военных побед по всему миру. Полотна, написанные в конце XV века для семейства Гонзага (возможно, по заказу отца герцога Федерико II[403]), тоже вошли в число тех произведений искусства, которые Карл I приобрел в 1620-е годы.[404] С тех пор они почти постоянно выставлены в Хэмптон-Корте. Восприятие творчества Мантеньи менялось в зависимости от вкусов эпохи, ветхое состояние картин вызывало разочарование, неумелые реставрации портили полотна. Особенно неудачной оказалась работа художника Роджера Фрая в начале XX века, известная, в частности, тем, что живописец закрасил лицо единственного чернокожего солдата в процессии, чтобы оно не выделялось среди белолицых участников (Рис. 6.6).[405] Впрочем, этими «Триумфами» восхищались столь же сильно, сколь пренебрегали «Цезарями» Веррио. Отчасти именно восхищение живописью Мантеньи затмевало неудобную двусмысленность самой темы.

6.6. Первые две сцены из серии Андреа Мантеньи «Триумфы Цезаря» (конец XV в., высота ок. 3 м). Художник основывался на античных описаниях в воссоздании триумфального шествия с трофеями и сценами походов на штандартах. Темнокожего участника когда-то подправил Роджер Фрай; здесь ему возвращен изначальный облик.

Большинство полотен этого цикла сосредоточено на многочисленных участниках самой процессии – толпящихся солдатах, пленниках и любопытных зрителях, а также на трофеях и произведениях искусства, которые провозили по улицам Рима. Но если все это выглядит как самоуверенное утверждение военного успеха, то последнее полотно меняет тон. Здесь на триумфальной колеснице восседает сам Цезарь, мрачный и задумчивый: кажется, он уже предчувствует то, что судьба уготовила ему менее чем через два года (Рис. 6.7).[406] Тревогу усиливает выделяющаяся фигура позади него. Ведь эта «Крылатая Победа» занимает место раба, которому в подобных процессиях вменялась обязанность периодически напоминать военачальнику на ухо: «Помни, что ты [всего лишь] человек» – на случай, если успех заставит полководца забыть о своем человеческом статусе; поговаривали, что это и произошло с Цезарем.[407] Присмотревшись внимательней, можно обнаружить еще более тревожные знаки. Текст на втором полотне указывает причину устроенных Цезарю почестей – завоевание Галлии, – но заканчивается тремя зловещими словами: invidia spreta superataq[ue][408] (Рис. 6.6).[409] Разумеется, на самом деле все обстояло иначе. Любой человек, хотя бы поверхностно знакомый с карьерой Цезаря, знает, что одной из причин его убийства стало то, что он не сумел победить зависть некоторых своих сограждан.

6.7. Заключительная картина из цикла «Триумфы», написанная А. Мантеньей, представляет Цезаря на триумфальной колеснице и вызывает неудобные вопросы (как зачастую их вызывала у римлян сама церемония). Не зашло ли прославление слишком далеко? Не пример ли это гордыни, предшествующей падению? Прислушается ли победоносный полководец к неоднократным напоминаниям, что он «всего лишь человек»? В случае с Цезарем убийство произошло через восемнадцать месяцев.

Эта двойственность как минимум не сочетается с притязаниями на династическую власть или единоличное правление, будь то семейство Гонзага или английская монархия. Возможно, Оливер Кромвель, глава недолговечного парламентского правительства, осознавал это, и именно поэтому (а не потому, что был поклонником живописной манеры Мантеньи) после казни Карла I не стал продавать «Триумфы» в числе прочего «королевского имущества», а сохранил их для государства – разве можно представить более доходчивое предостережение для всех претендентов на корону?

Еще острее намекает на подобную двойственность другой цикл, занимавший почетное место в Хэмптон-Корте. Это комплект ценных гобеленов, заказанных самым знаменитым владельцем дворца, королем Генрихом VIII и тоже посвященных Юлию Цезарю; Кромвель сохранил и их. Оригиналы давно уничтожены или утеряны и практически забыты, и (как и в случае с «Цезарями» Тициана) только детективная реконструкция может восстановить их облик по множеству более поздних версий и адаптаций. Между тем они представляли собой один из самых важных и дорогостоящих шедевров тюдоровской Англии, причем тематику и сложный смысл этих шпалер веками истолковывали неверно. Если приложить усилия и копнуть поглубже (хотя это непросто), то на свет явится увлекательная история.

Тканые цезари в Хэмптон-Корте

В середине 1540-х годов Генрих VIII приобрел десять огромных фламандских гобеленов, сотканных из шерсти, шелка и золоченых нитей, с композициями на сюжеты из жизни Юлия Цезаря. Каждый из гобеленов был высотой около 4,5 метра, а если их повесить в ряд, они простерлись бы почти на 80 метров. Когда спустя столетие проводили оценку королевской коллекции, этот цикл оценили в 5022 фунта стерлингов, тем самым объявив вторым по стоимости в «королевском имуществе». Такая сумма в четыре с лишним раза превышала оценочную стоимость одиннадцати «Цезарей» Тициана (и в восемь с лишним раз – действительную цену покупки) и уступала лишь стоимости другого комплекта гобеленов, почти наверняка тоже заказанного Генрихом: десять еще более масштабных сцен, иллюстрирующих библейскую историю Авраама, оценили в 8260 фунтов стерлингов.[410]

Сегодня трудно представить значение гобеленов в декоре эпохи Ренессанса – как с точки зрения их цены и престижности, так и в количественном плане: согласно описям, в резиденциях Генриха VIII насчитывалось более 2500 шпалер, пусть даже это число было завышено за счет покрывал для кроватей и подобных предметов, служивших не только украшением интерьера. Те шпалеры, которые мы видим сейчас, чаще всего уныло висят в коридорах и галереях величественных зданий, а их тусклые коричневые и зеленые тона слабо напоминают о прежнем великолепии. Яркие краски выцвели от долгого пребывания на свету, а окислившиеся металлические нити потеряли свой блеск. К XIX веку многие ранние шедевры – которые богатейшие аристократы Европы зачастую считали более престижными, чем картины, и на которых представало все разнообразие сюжетов, от триумфов римских императоров и истории Геракла до Эдемского сада и избиения младенцев, – выглядели настолько блеклыми и невыразительными, что их просто выбрасывали.[411]

Почти наверняка это произошло и с гобеленами со сценами из жизни Цезаря. В конце XVI века они вызывали восхищение гостей Хэмптон-Корта; один из них одобрительно заметил, что изображения «вплетены в гобелен, как живые». После казни короля Карла их не продали (что, вероятно, принесло бы огромную прибыль), а позже они вернулись в королевскую коллекцию. Вплоть до 1720-х годов встречаются различные упоминания, что их чинили, меняли им подкладку, перевозили из дворца во дворец. Последнее мимолетное свидетельство об этом цикле обнаруживается в 1819 году: акварель «Гостиная королевы Каролины» в Кенсингтонском дворце показывает (или так считают оптимисты), что один из них служит «обоями»: поверх него на стене висят картины в рамах.[412] Позднее гобелены, видимо, выбросили куда-то, что тогда играло роль мусорного бака – если только они не скрываются в забвении на каком-нибудь