Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

римских императоров, созданные в Новое время, нельзя воспринимать однозначно и – для власть имущих – успокаивающе положительно. Конечно, как мы уже убедились, многие из них являлись именно такими. Тем не менее в Хэмптон-Корте, самом монархическом месте того времени, изображения на стенах выполняли более сложную задачу: они инициировали диалог между негативным или двойственным образом римской императорской власти и властью нынешнего короля; поднимали вопрос, в какой степени современная монархия отражается в античной; и, возможно, даже предлагали линзу, сквозь которую монарх мог увидеть недовольство монархией.

Пороки императоров и история империи

И в интерьерах дворцов, и в публичном пространстве изображение власти римских императоров всегда сопровождалось изображением их личных пороков, а также намеками на системную испорченность самого имперского режима, символом которого эти пороки являлись. Эта идея прочно вошла в историю христианства: гонения Нерона и других языческих правителей на христиан стали устойчивым сюжетом в искусстве, начиная с витражей XII века в Пуатье (Рис. 1.6) и заканчивая благочестивыми картинами и откровенными фильмами последних десятилетий. Но это явление распространяется значительно шире и выходит за пределы религии.

Эгидий Саделер не единственный печатник-предприниматель, предложивший альтернативный взгляд на добродетели цезарей в стихах, дополнивших их образы. Столь же критическое видение императоров представляли портреты, созданные другим фламандским живописцем, Яном ван дер Стратом (также известным как Джованни Страдано или Иоганн Страданус), и массово воспроизводившиеся граверами в конце XVI – начале XVII века (Рис. 6.14). И в этом случае латинские стихи, прилагавшиеся к гравюрам, отмечали худшие стороны почти всех правителей, а не только христоматийных негодяев. Ничего удивительного в том, что Нерон назван человеком, которому лучше было ограничиться лирой и не лезть в политику (как говорится в стихотворении, держать в руках плектр, а не скипетр). Осуждению подвергается даже Август, считавший себя равным богам. Согласно одному колоритному, но неправдоподобному источнику, его убила собственная жена Ливия: «Когда ты [Август] осмелился с богом сравнить себя, Ливия, как говорят, яд подмешав, напомнила тебе об участи смертной твоей». Не тронули только Веспасиана и Тита: неудобно признавать, но отчасти это происходило из-за того, что они разрушили Иерусалимский храм.[446]

6.14. Два императора работы Яна ван дер Страта, изображенные на гравюре Адриана Колларта (конец XVI в.): (а) Август; на заднем плане – сцена пира, где он носил одеяние Аполлона; на постаменте – морское сражение при мысе Акций (в котором Октавиан разбил войска Антония и Клеопатры) и Ливия, предлагающая мужу отравленную фигу;

(b) Домициан; на заднем плане справа – сцена его убийства; на передней части постамента – молодой император протыкает мух; стихи обвиняют Домициана в том, что он, «грязнейшее пятно своей семьи», «убивает невинных без причины».

Однако критика на этих гравюрах проявляется не только в сопровождающих стихах. На заднем плане всех портретов представлены сцены из жизни правителя. В некоторых версиях, где представлена конная статуя императора, сюжетные композиции размещены также на постаменте. Акцент в них сделан в основном на смерти, разрушении, садизме и злоупотреблениях правителя. Например, позади фигуры Августа помещен – в соответствии со стихами – печально известный «пир двенадцати богов», на котором тот якобы изображал бога Аполлона, что враги сочли святотатством; на постаменте показана Ливия, предлагающая мужу отравленную фигу. На постаменте памятника Домициану безошибочно опознается фигура молодого императора, пронзающего мух грифелем.[447]

Тот же образ юношеской жестокости запечатлен в некоторых любопытных зарисовках Рубенса начала XVII века. Хорошо известно об интересе Рубенса к Античности и о том, что он рисовал императоров. Это и его портрет Юлия Цезаря в серии из двенадцати императоров, созданной несколькими художниками, и, возможно, две серии правителей, которые сохранились не полностью, а частично восстановлены по копиям.[448] Образы в его портретах варьируются от строгих, как в случае с Цезарем, до более плотских, человеческих и даже непочтительных. Однако самыми дерзкими являются его наброски на обеих сторонах бумажного листа, хранящегося сейчас в Берлине.[449] Возможно, эти наброски – неформальные рабочие эскизы для какого-то более крупного проекта. Например, рядом с Юлием Цезарем, которого идентифицирует фраза veni, vidi, vici (лат. «пришел, увидел, победил»), Рубенс написал sine fulmine (лат. «без молнии»), словно все еще раздумывал, какими атрибутами его наделить. Однако некоторые из них, похоже, обрели самостоятельную жизнь в виде юмористических карикатур. На оборотной стороне листа (Рис. 6.15) рядом с Веспасианом, имеющим до смешного хулиганский вид, написано mulio (лат. «погонщик мулов»), как его называли, согласно Светонию. Молодой Домициан протыкает мух, а рядом Рубенс пишет ne musca (лат. «нет и мухи»), как пошутил о нем его современник.[450] Каким бы ни было предназначение этих набросков, они напоминают нам – как и в случае с карикатурой XIV века под штукатуркой в Вероне (Рис. 1.16), – что даже у тех, кто создавал серьезные и солидные образы императорской власти, могло быть иное, куда более приземленное или даже комичное восприятие римских правителей.

6.15. Карикатуры Рубенса на императоров (размер листа 20×40 см, ок. 1598–1600 гг.). Слева дважды изображен Веспасиан; рядом с нижним портретом подпись: «Консул, прозванный погонщиком мулов». Лицом к нему обращен Тит, рядом надписи – о его победе над иудеями и (видимо, напоминание художника самому себе) «проверить, есть ли жезл у императора на колонне Траяна». Справа – две версии портрета Домициана, один из них целится в муху, а рядом фраза ne musca – «нет и мухи».

Но уже через пару столетий художники начали более последовательно и тонко, более насмешливо и целенаправленно исследовать изъяны римских императоров и тех политических и социальных систем, которые они символизировали. И именно здесь у нас появляется гораздо больше примеров не слишком благоговейного отношения к образам имперской власти, какими бы почтительными (или непочтительными) эти образы ни задумывались. Это происходило в контексте совершенно иного мира искусства и его институтов. В это время картины создавались и сохранялись в гораздо большем количестве и стилистическом разнообразии, чем когда-либо прежде: к 1850-м годам в одном только Париже ежегодно выставлялись тысячи новых работ, что делает сомнительными любые обобщения. Более того, это был мир галерей, публичных выставок, академий, новых форм преподавания, более широкого круга покровителей и покупателей, какофонии идеологических споров и хора художественной критики, комментариев и журналистики – и это позволяет нам заглянуть в прежде закрытый мир дискуссий.

Полотна конца XVIII и XIX веков предлагают узнаваемый образ «римлян в современном мире», уступая в этом качестве разве что рядам мраморных бюстов. Они воссоздают сцены из истории Рима или мифов (а также историю Древней Греции, националистические мифы