Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

тех времен и малоизвестные ныне сюжеты из Библии), часто в колоссальных масштабах и предположительно в назидательных целях. «Исторические картины», как их обычно называли, часто сопровождались выражением Exemplum virtutis (лат. «пример похвального поведения»). Этот жанр, который современным посетителям галерей может показаться скучным, в течение десятилетий находился на самой вершине иерархии, установленной европейскими академиями искусств – выше «второстепенных» жанров, таких как пейзаж и т. д.[451] Но тогда они вызывали гораздо более неоднозначную реакцию, нежели зачастую сейчас представляется.

При отсутствии доказательств опасно считать, что изображения власти в предыдущие столетия воспринимались именно так, как они задумывались (на все эти огромные изображения древнеегипетских фараонов люди могли плеваться в той же степени, как и поклоняться им). Мы уже мельком видели – например, по сатирическим стихам на гравюрах, – насколько двусмысленными могли быть «примеры похвального поведения» римских императоров. Но начиная с середины XVIII века у нас есть масса живых свидетельств в колонках печатных изданий о весьма различных реакциях на римских императоров и римскую культуру в целом.

Английский сатирик Уильям Мейкпис Теккерей был, несомненно, не единственным человеком, который сомневался в образцах для подражания, которые предлагали прославленные римские герои, например, на картинах Жака-Луи Давида. Действительно ли Луций Юний Брут (легендарный предок убийцы Юлия Цезаря), который предал смерти двух своих сыновей за участие в заговоре, – это достойный пример для современной семейной жизни? Где проходит граница между жесткостью и садизмом?[452] Не только Теофиль Готье наряду с восхищением испытывал и определенное беспокойство при взгляде на грандиозную картину «Век Августа» Жана-Леона Жерома, заказанную Наполеоном III и представленную в 1855 году на Всемирной выставке в Париже (Рис. 6.16). В центре композиции – император, побеждающий своих врагов (на ступенях лежат мертвые Антоний и Клеопатра) и несущий мир варварским народам, которые с почтением выстроились по краям; однако значительное место на переднем плане отводится классической сцене Рождества – новой интерпретации средневековой истории, связывавшей рождение Иисуса с эпохой Августа. Теофиля Готье (в отличие от многих) беспокоило не неуклюжее смешивание классического и готического стилей, а тот факт, что многие народы, поклоняющиеся императору на картине, как раз и привели империю к краху. Может быть, эта картина не только превозносит величие Августа, но в равной степени является предвестием падения Рима?[453]

6.16. Колоссальная (около 10 м) картина Жана-Леона Жерома «Век Августа, Рождение Христа» (1852–1854 гг.) содержит множество точных исторических отсылок, связывая рождение Иисуса с правлением Августа. Справа от императорского трона стоят художники и писатели. На ступенях лежат тела Антония и Клеопатры, а справа – труп Юлия Цезаря, хотя его заслоняют убийцы Брут и Кассий в белых тогах. По обе стороны толпятся представители различных народов, находившихся под властью Рима, от обнаженной пленницы, которую тащат за волосы (слева), до парфян, возвращающих некогда захваченные у римской армии штандарты (справа).

Иногда считали, что художники просто не справились с задачей – прославить добродетель императоров. В 1760-е годы для одного из загородных домов Людовика XV трем разным художникам заказали три картины – сцены благородных деяний античных предшественников короля: Август, закрывающий храм Януса в знак мира во всем римском мире (Рис. 6.17); Траян, потрудившийся выслушать бедную женщину, попросившую его о помощи; Марк Аврелий, раздающий хлеб во время голода. Философ и критик Дени Дидро, который восхищался указанными императорами, невысоко оценил результаты работы художников. «Ваш Август жалок, – заявил он художнику. – Неужели у вас не нашлось подмастерья, который отважился бы сказать вам, что он деревянный, заурядный и мал ростом… а ведь это император!» О сцене с Траяном Дидро съязвил, что «единственным примечательным персонажем тут является лошадь». Похоже, возражения самого короля лежали в иной плоскости: вопросы художественного качества его не волновали. На стенах своего охотничьего домика Людовик хотел видеть не поучительные примеры монархической добродетели, а полуголых нимф, так что он быстро избавился от картин. Забавно, что двум картинам («Август» и «Марк Аврелий») впоследствии нашли подходящее применение. В 1802 году люди Наполеона наткнулись на них, когда искали украшение для помещения в Амьене, где «первый консул» (официальный титул Бонапарта на тот момент) должен был подписать мирный договор с британцами, и с тех пор они остаются в этом городе.[454]

6.17. На картине Шарля-Андре ван Лоо (1765 г., площадь 3 кв. м) изображен Август, закрывающий двери храма Януса в Риме. Это действие традиционно знаменовало те (редкие) моменты, когда Рим не воевал. Позднее полотно послужило подходящим фоном для подписания мирного договора между Наполеоном и Великобританией в 1802 г.

Далее речь пойдет о произведениях, которые демонстрируют не просто трещины в римской добродетели. На этих полотнах художники прямо изображают ужасные деяния императоров, испорченность государства, хрупкость и жестокость династической преемственности. Во-первых, это группа картин, созданных или выставленных в Париже в один и тот же год и посвященных самым известным негодяям из светониевской дюжины; во-вторых, это целый ряд работ, в которых убийства императоров – от Юлия Цезаря до Нерона – поднимают важные и неудобные вопросы о самой природе имперской системы.

Вителлий в 1847 году

1847 год стал для императора Вителлия самым ярким годом в искусстве за столетия, прошедшие после его короткого и бесславного правления во время гражданской войны в 69 году. Долгое время он являлся одним из самых узнаваемых римских правителей благодаря «своему» бюсту из коллекции Гримани в Венеции, который изображал вовсе не Вителлия, а, скорее всего, какого-то неизвестного римлянина II века (Рис. 1.24). Его образ активно использовался в популярных лекциях по физиогномике и – при минимальной маскировке – оказался на нескольких знаменитых картинах. Но в 1847 году, когда уже начались беспорядки и протесты, которые через год закончатся революцией, свергнувшей короля Луи Филиппа и его «Июльскую монархию», Вителлий обрел масштабную популярность в мире искусства – как минимум в Париже.

Самый знаменитый его образ появился на грандиозной картине Тома Кутюра «Римляне эпохи упадка» (или «Оргия», рис. 6.18), представленной на ежегодном Парижском салоне среди примерно двух тысяч новых произведений искусства. Шумная рекламная кампания вокруг полотна развернулась еще за несколько лет до его появления на публике, и результат не разочаровал. Шестьдесят с лишним лет спустя в одном американском художественном журнале опубликовали статью, которая призывала выставить репродукцию картины во всех школах Соединенных Штатов, поскольку это «величайшая проповедь, запечатленная в красках» (кажется, американским школьникам повезло, что они избежали этой участи).

6.18. Полотно Тома Кутюра «Римляне эпохи упадка» (шириной почти 8 м) с должным размахом представляет римские пороки. Солнце только взошло,