Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

солдат Цезаря, проявил храбрость во время атаки войск Помпея в битве при Диррахии (сейчас город Дуррес в Албании), которая произошла за месяц до решающего сражения при Фарсале. Чтобы не дать войскам Помпея прорваться, Сцева сбрасывал со стены на врага тела своих павших товарищей и сражался, стоя на вершине этой устрашающей груды[436] («Не знал он, каким преступленьем / В междоусобной войне боевая является доблесть», – мрачно замечает Лукан). Когда вражеский лучник («гигант») поразил центуриона в глаз, он вытащил стрелу и продолжил сражаться[437]. Именно эта сцена сбивающего с толку «героизма» и показана на гобелене; она не имеет никакого отношения ни к великанам, ни к обобщенному названию «Цезарь возглавляет атаку».[438]

6.13. Гобелен XVII в. (ширина более 4 м) из замка Поуис, который является «потомком» одного из гобеленов Генриха VIII. Согласно надписи, здесь изображено, как «Цезарь атакует». Однако детали изображения – воин, сражающийся на вершине груды трупов, и стрелок, прицеливающийся в него, – позволяют понять, что автор рисунка имел в виду примечательную историю из «Фарсалии» Лукана. На гобелене изображен центурион Цезаря Кассий Сцева, который отбивался от противника, стоя на груде трупов, и получил от одного из солдат Помпея стрелу в глаз.

Единственный гобелен в этой серии, который не может быть связан с «Фарсалией», – это шпалера с убийством Цезаря: поэма не закончена и обрывается раньше этого момента (даже если предположить, что автор собирался довести повествование до смерти диктатора). Все остальные сюжеты также восходят непосредственно к тексту Лукана, даже если такой эпизод упоминается и у других античных авторов. У него есть и «Вторжение в казнохранилище», и «Переход через Рубикон» (женская фигура у воды – одна из деталей у Лукана, которая больше нигде не встречается), и «Убийство Помпея», предательски обезглавленного при высадке в Египте (гобелен с мрачной версией последнего сюжета также сохранился в замке Поуис).[439]

Некоторые вытканные надписи, пусть и сумбурные, сохраняют живую связь с «Фарсалией». Например, на одном из гобеленов изображено печальное прощание Помпея с женой Корнелией перед сражением с Цезарем – редкий момент душевной теплоты в этой суровой поэме. Большинство современных критиков – как и авторы надписей на гобеленах раннего Нового времени – неверно считали эту сцену прощанием Цезаря с женой, однако одна вытканная надпись поясняет сюжет: «Помпей Великий направляется в свой лагерь; Корнелия с грустью отплывает на остров Лесбос…». В другом варианте этой сцены надпись ошибочно называет главную фигуру Цезарем, а на штандартах позади военачальника видна надпись SPQR (Senatus Populus Quiritium Romanus – «Сенат и народ Рима»), которую использовали сторонники Помпея.[440] Еще на одном гобелене дана прямая цитата из Лукана, на которую никто не обратил внимания: надпись над сценой битвы при Фарсале начинается словами: Proelia… plusqua[m] civilia («Сражения… больше, чем гражданские»). Это знаменитое выражение из самой первой строки «Фарсалии» говорит о безнравственности войны[441]. Тот, кто поместил здесь эту надпись, прямо указал на источник вдохновения для всего цикла гобеленов.[442]

Уже невозможно проследить, как сочетание невежества, недопонимания и целенаправленного переосмысления превратило цикл гобеленов по мотивам «Фарсалии» Лукана в «Главные события из жизни Цезаря». Как явствует из текстов на гобеленах и описей, этот процесс начался как минимум в конце XVI века, задолго до работ современных искусствоведов. Но нет никаких сомнений в том, что люди Генриха VIII, распаковав прибывшие из Брюсселя ящики с одним из самых дорогих произведений искусства, когда-либо приобретенных королем, увидели серию иллюстраций к мрачному эпическому конфликту, который возвестил о единоличном правлении в Риме и проложил путь к диктатуре, завершившейся убийством Цезаря. Был ли в этом заключен какой-то урок?

Негативные реакции

Представлять, что зрители воспринимали сцены на гобеленах Генриха VIII как прямую атаку на монархическое правление – это упрощение. Разумеется, я не считаю – как бы забавно ни выглядела такая идея, – что люди короля смущенно размышляли, как объяснить его величеству неожиданный смысл новой покупки. Мы ничего не знаем ни о процессе заказа, ни об участии в нем самого Генриха VIII. Тем не менее нет причин полагать, что он или его советники получили не то, что ожидали или даже заказывали.

Во времена Средневековья и Ренессанса поэма Лукана была популярна (по крайней мере среди европейской элиты), хотя и не в такой степени, как Овидий или Вергилий, и мы встречаем несколько различных ее прочтений, порой непривычных для нас. Стандартные политические интерпретации начали доминировать только во второй половине XVII века. В XIII веке Жан дю Тюэн перевел Лукана на народный французский язык, назвав книгу Hystore de Jules César («История Юлия Цезаря»). Цезарь превратился у него в героя-рыцаря, а его отношения с Клеопатрой (важная тема последней, незаконченной книги «Фарсалии») – в триумф куртуазного романа. Возможно, книга дю Тюэна косвенно послужила основой для десятков поздних опер (наиболее известна «Юлий Цезарь в Египте» Генделя), однако это потребовало радикальных изменений в сюжете Лукана, так что возникла, по сути, новая история. Неудивительно, что многочисленные читатели рассматривали поэму как мрачное предостережение не о тирании, а об опасностях гражданской войны – несомненно, актуальный урок для тюдоровской Англии[443].

Однако, несмотря на множество интерпретаций, нельзя просто так отмахнуться от воплощенного в этих образах тревожного аспекта единовластия. Сложно вообразить (хотя некоторые так и делают), что эти гобелены – несмотря на источник – предназначались в назидание Эдуарду, малолетнему сыну Генриха VIII, или задумывались как своеобразное оправдание самого короля (например, представить проникновение Цезаря в казнохранилище как прецедент для чрезвычайно выгодной ликвидации монастырей[444]).[445] Это контрастирует со светониевскими сценами на таццах Альдобрандини, изготовленных всего на несколько десятилетий позднее. Вместо предзнаменований, обещающих успешную передачу императорской власти, серия гобеленов предлагает предсказание поражения, данное ведьмой, работающей с трупами. Если на таццах смерть императора присутствует только в виде мужественного самоубийства Отона, то здесь ван Альст сосредоточился на кровавом убийстве всех героев. Какую сторону вы ни выберете, конец печален.

Тревогу усиливает сочетание и повторение таких негативных образов. Представьте себе, как какой-нибудь человек в начале XVIII века бродит по Хэмптон-Корту – будь то обитатель дворца, гость, слуга или монарх. Он мог увидеть (по крайней мере теоретически – в зависимости от того, куда ему разрешалось заходить) некоторые из все еще висевших на стенах гобеленов, а в двух шагах не только Королевскую лестницу с ее императорами, тщетно претендующими на пиршество на небесах, но и тонкие предупреждения Мантеньи о самонадеянности власти. К каким бы выводам он ни пришел, это еще одно предостережение для нас: образы