Законная добыча - Саша Кей

Рассказать мне, что он невиновен? Судя по всему, отец и так знает, что я в курсе.

Попробовать наладить отношения? Так ссора с матерью этому не поможет.

А еще в голове неустанно свербит мысль, что отец видел Амира.

Зачем он к нему приезжал? Сафаров ведь не скрывал, что не уважает моего отца. И отношение не изменилось даже после того, как выяснилось, что он не убийца. И когда он успел? Что сказал? Как выглядел? Беспокоит ли его плечо?

Черт, черт, черт!

Ну какая я дура!

И то, что я в итоге соглашаюсь встретиться с отцом, отчасти обусловлено тем, что я хочу услышать об Амире. Это сильнее меня. Правда, в гости я отца не зову и к нему ехать тоже не хочу. Предлагаю увидеться в кафе возле колледжа. Это тоже своего рода месть. Он очень гордился тем, какая у него талантливая дочь. И мне хочется лишний раз ткнуть его носом в то, как он загубил мои перспективы.

Субботний вечер выдается дождливым. После пар я еле волоку ноги, и настроение ниже плинтуса. Сегодня еще в перевязочной был скачок напряжения, свет выключился. Ненадолго, но мне хватило, чтобы запаниковать. Еще одна фобия. Просто темноты я не боюсь, но когда вот так меркнет перед глазами, начинает резко не хватать воздуха. Так что и нервы у меня ни к черту. Вряд ли я смогу сдержаться, если отец опять поведет себя в своем стиле. Предчувствия по поводу этой встречи у меня недобрые. Еще и ощущения, что за мной следят, появилось откуда ни возьмись. Пора к специалисту. Такое уже было пару раз на этой неделе, но было очевидно, что это расшатанная психика играет.

В кафе я заходу полная мрачных мыслей.

Отец уже ждет меня, но я не тороплюсь. Не спеша снимаю плащ, встряхиваю зонт, и только потом иду к нему.

— Аня.

— Здравствуй, — сажусь я напротив него и открываю меню. Мне надо чего-то горячего, чтобы согреться хотя бы физически, если душевно не получается.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — напряженно спрашивает отец.

— О чем ты?

В самом деле волнуется?

— Ко мне приезжал Сафаров.

И смотрит на меня в ожидании каких-то комментариев.

— И зачем?

— Он предоставил мне копии материалов, которые отправил в следственный комитет. Это касается убийства Бекхана. И сообщил, что настоящие преступники уже переданы органам. Ну как настоящие. Исполнитель уже давно мертв, а вот организаторы арестованы пока по подозрению, но улик хватит. К тому же властям есть что еще им предъявить

— Ты рад?

Я все пытаюсь понять, какие эмоции владеют человеком, сидящим напротив. По лицу Алексея Платонова нельзя сказать, что он испытывает облегчение.

— Буду рад, когда дело будет закрыто. Следаки не очень рады, что придется ворошить это старье, но закрыть висяк дорогого стоит.

— И зачем ты позвал меня?

— Хочу посмотреть тебе в глаза и убедиться, что ты не то, что я о тебе подумал, — рубит отец.

Я даже отрываюсь от разглядывания строчек в меню. Поднимаю глаза на отца:

— А что ты обо мне подумал? И в связи с чем?

А внутренне уже ощетиниваюсь. И не зря.

— Что ты подстилка для подонков.

Глава 49. Одна точка и одно многоточие

У меня меню выпадает из пальцев.

Я ослышалась?

— Ты опять пьешь? — грубо, но прямо спрашиваю я.

— Не начинай. Отвечай прямо, — требует отец.

Я смотрю на него, вижу родные черты лица и понимаю, что они бесконечно чужие. Этот человек мне посторонний. Он перестал быть тем, кем был когда-то, уже давно. Тогда, даже не тогда, когда начал пить, и даже не тогда, когда пустился во все тяжкие со ставками.

Нет, все произошло значительно раньше.

Когда его самолюбие обесценило важность семьи, когда он отказался нас поддерживать, быть опорой. Все, что волновала того, кого я больше никогда не назову папой, это то, что он потерял свой пост, то положение, которое у него было.

Даже ради нас отец не был готов начинать все заново, подниматься с колен, он предпочел копить обиды, которые и опустили его на дно.

Я думала, что хотя бы теперь Алексей Платонов смог справиться. После того, что и ему пришлось пережить. Но даже угроза сесть в тюрьму не заставила его пересмотреть свои взгляды, переосмыслить все, что произошло, понять, что потерял.

— Нам не о чем говорить, — я потянулась за сумкой.

Отец перегнулся и перехватил мое запястье, стиснув его крепко до боли.

— Врать ты никогда не умела. И прямо не отвечаешь, значит, правда… И в глаза не смотришь.

Я вырвала руку.

— Я не смотрю на тебя, потому что мне противно, — я думаю, что сейчас не тот случай, когда необходимо выбирать слова, так что я говорю откровенно. Причем ни капли не приукрашивая.

Подхватив свой нелегкий баул, набитый тетрадками, я поднимаюсь и иду к вешалке, на которой оставила плащ. С моей точки зрения, разговор окончен.

Но отец в собственных глазах уже превратился в поборника морали и прокура, кажется, напрочь забыв, как сам замарался.

Его не устроило, что я не стала ни оправдываться, ни выслушивать его оскорбления.

Он догнал меня в дверях, когда я на ходу пыталась просунуть руки в рукава.

— Не смей. Выкаблучиваться. Как ты могла?

— Могла что?

— Сафаров. Он заявился ко мне и рассказал, что дело будет снова открыто. И я выплюнул ему в лицо, что он может катиться со своими подачками… А эта паскуда ответила, что ему на меня плевать, и делает он это ради тебя.

— И?

Отец загораживает выход, и я пока еще не потеряла окончательно терпения, чтобы прилюдно пытаться его оттолкнуть, но уже близка к этому.

— Я не дурак и знаю, что просто ради левой девки такие, как Сафаров. И пальцем бы не пошевелили. Легла под него, да?

Его слова превращаются в белый шум, мой мозг отказывается воспринимать, что несет отец. Лишь отдельные фразы слышны четко, но их хватает, чтобы я перестала сдерживаться.

— Левой девки? Так ты называешь свою дочь? Ну конечно. А где ты был со своими нравоучениями, когда Сафаров-старший запугивал меня? Или когда люди Мустафы ночью вытащили меня из кровати? Поверь мне, ради тебя я не то, что не переспала бы ни с кем, я бы палец о палец не ударила.

— Значит, сама. С таким, как он

Его сейчас затрясет, и я вдруг чувствую мстительное удовольствие. Оно подхлестывает меня, и я отвечаю:

— Сама.