Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

Понять этих двух мужчин — значит понять то странно внезапное, странно радикализирующее воздействие, которое средний возраст может оказать на мужскую психику. Это время, когда жизнь порой теряет свои краски. Дети вырастают, волосы выпадают, в карьере наступает застой, физические силы угасают. На фоне возникающей от этого хандры перспектива разрушить привычный жизненный уклад и начать все с чистого листа кажется заманчивой. Некоторые мужчины ради этого уходят в ашрамы, переезжают в Тоскану или воссоединяются со школьной любовью. Гейдж и Солвей сделали это с помощью конспирологии. В своей новой роли радикальных искателей истины они получили возможность переосмыслить себя перед лицом новой аудитории незнакомцев, которые почти ничего не знают об их прошлой жизни и оценивают их исключительно на основании созданного ими нового образа.

Как и любые другие формы кризиса среднего возраста, этот внезапный уход в конспирологию дарит мужчинам средних лет ощущение обновления и приключения. В каком-то смысле это обеспечивает даже более полный побег от реальности, чем пресловутые любовница и спортивный автомобиль. Для мужчины средних лет, уставшего от привычного уклада жизни, конспирология дает не просто новую обстановку — она предлагает совершенно иную реальность.

Несостоявшийся историк

Многие вещи, которые на деле сводятся к манипулированию логическими выводами, в нашей области не обязательно предстают как нечестность в глазах того, кто к этому манипулированию прибегает. Он может быть настолько фундаментально убежден в истинности того, что отстаивает, что скорее умрет, чем придаст значение противоречащим фактам или результатам анализа. Первое, что человек сделает ради своих идеалов, — это солжет.

—«История экономического анализа», Йозеф А. Шумпетер

Хорошей отправной точкой для понимания психологии «несостоявшегося историка» в конспирологии может послужить Зигмунд Фрейд. Не его теории, а его собственная жизнь: к огромному смущению многих преданных фрейдистов, выясняется, что основатель психоаналитической школы психиатрии потратил годы жизни на погоню за самой долговечной и амбициозной литературной теорией заговора двадцатого века.

В 1898 году датский литературный критик Георг Брандес опубликовал монографию «Уильям Шекспир» — книгу, которую называли «пожалуй, самым авторитетным трудом о Шекспире из всех, когда-либо издававшихся в любой стране и не ориентированных в первую очередь на англоязычную аудиторию». Как и многие шекспироведы той эпохи, Брандес интересовался связью между жизнью Шекспира и его произведениями. Создание «Гамлета», в частности, по мнению Брандеса, было вызвано скорбью Шекспира по поводу кончины его собственного отца в 1601 году.

Как отмечал современный шекспировед Джеймс Шапиро, Фрейд увлекся теорией Брандеса в критический момент своей жизни — его собственный отец умер в 1896 году — и включил ее выводы в свое «Толкование сновидений», где утверждал, что «Гамлет» «коренится в той же почве, что и „Царь Эдип“».

«В „Гамлете“ мы, конечно, сталкиваемся лишь с психологией самого поэта», — заключил Фрейд. — «Он все еще оплакивал свою утрату и [написал пьесу] в период оживления, как мы можем с полным основанием предположить, его собственных детских чувств по отношению к отцу».

В пятой главе своего великого труда Фрейд не только представил принца Гамлета как основополагающий пример для своей эдиповой теории, но и вплел в нее смелое объяснение нерешительности главного героя: «Что же в таком случае мешает ему исполнить задачу, возложенную на него призраком отца? Здесь напрашивается объяснение, что все дело в своеобразии самой этой задачи. Гамлет способен на все, кроме мести человеку, который устранил его отца и занял его место подле матери — человеку, который являет ему во плоти осуществление вытесненных желаний его собственного детства... Если кто-то пожелает назвать Гамлета истериком, я могу лишь признать, что именно такой вывод следует из моего толкования». В течение следующих двадцати лет пьеса станет важнейшей частью психоаналитического канона.

Затем, в 1919 году, разразилась катастрофа: Брандес отказался от своей теории о «Гамлете», сославшись на обнаружение заметок на полях, сделанных одним из современников Шекспира, которые доказывали, что пьеса на самом деле была написана между началом 1599-го и началом 1601 года — то есть еще до того, как в сентябре 1601 года скончался Шекспир-отец. В один миг хитроумные построения Фрейда о «Гамлете» развеялись как дым. Более того, это открытие косвенно поставило под сомнение саму эдипову теорию: если столь детальный диагноз, поставленный Фрейдом принцу Гамлету, оказался настолько далеким от истины, то что это говорило о легионах реальных пациентов из плоти и крови, которых Фрейд убедил искать корни своих проблем в подобных внутрисемейных причинах?

Если только... — и здесь бразды правления взяло на себя подсознание Фрейда — если только биографию Шекспира нельзя было каким-то образом переписать в глазах истории. Могло ли случиться так, что человек, написавший «Гамлета», на самом деле не имел никакого отношения к сыну стратфордского перчаточника и городского дегустатора эля?

Судя по всему, Фрейд и раньше изредка баловался «шекспировской» конспирологией. Но в 1920-х и 1930-х годах — вплоть до самой своей смерти в 1939-м — он зациклился на набиравшей популярность теории о том, что пьесы и поэмы Шекспира были написаны Эдуардом де Вером, 17-м графом Оксфордом, — капризным, истеричным и склонным к насилию человеком, который, как позже описывал его Фрейд, «еще мальчиком потерял любимого и обожаемого отца и полностью отрекся от матери, которая очень скоро после смерти мужа вступила в новый брак». Какое совпадение.

Многие авторы, объявившие Эйвонского барда обманщиком (сами они порой называют себя «антистратфордианцами»), раздули свои теории до масштабов витиеватых политических нарративов. Некоторые антистратфордианцы XIX века, к примеру, полагали, что произведения, приписываемые Шекспиру, на самом деле были зашифрованными манифестами тайной группы протореспубликанцев во главе с Фрэнсисом Бэконом, созданной ради подрыва елизаветинской тирании. В самой смелой версии этой фантазии утверждается, будто пьесы Шекспира фактически создали шаблон для Конституции США, а заговор Бэкона против монархии, увенчайся он успехом, и вовсе избавил бы от необходимости устраивать Американскую революцию. Тем не менее даже самые притянутые за уши теории о происхождении шекспировских творений не укладываются в классический шаблон теории заговора по типу «Протоколов», описанный во второй главе.

И все же замечание биографа Эрнеста Джонса о том, что теории Фрейда о Шекспире выдают желание, «чтобы определенная часть реальности могла быть изменена», вполне применимо ко многим конспирологам, подпадающим под категорию, которую я называю «несостоявшимся историком». Для этой группы теории заговора служат инструментом устранения когнитивного диссонанса, возникающего, когда ход человеческой истории не согласуется с результатами, требуемыми их идеологией.

Зачастую подобный тип конспирологии зарождается на воинственных окраинах националистических, религиозных движений или сторонников политики