История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

Таким образом, умеренность государя, прошедшая испытание в наиболее опасной ситуации и обеспеченная постоянством разума, служит обоснованием своего рода соглашения между правителем и теми, кем он правит, – они действительно могут ему подчиняться, ему, обладающему властью над собой. От подданных можно требовать повиновения, если ручательством служит добродетель государя; он, действительно, способен умерять власть [pouvoir], которую осуществляет над другими, властью [maîtrise], которую он устанавливает над самим собой. Именно так заканчивается фрагмент, в котором Никокл, обсудив самого себя, на основе сказанного призывает своих подданных повиноваться ему: «Я только потому уделил так много места рассказу о себе <…>, чтобы не оставить вам никакого повода не выполнять охотно и усердно всё то, что я посоветую и прикажу»[335]. Отношение государя к самому себе и то, как он конституирует себя в качестве морального субъекта, образуют важный элемент политической конструкции; его строгость к себе является частью этой конструкции и способствует ее прочности. Государь должен также практиковать аскезу и упражнять самого себя: «В конечном счете нет такого атлета, для которого укрепление своего тела было бы обязательством столь же большим, как для царя обязательство укреплять свою душу; ибо призы, даваемые на состязаниях, ничто в сравнении с призами, за которые вы, государи, боретесь каждый день»[336].

3. Что касается «Экономики», приписываемой Аристотелю, – известны связанные с ней проблемы датировки. Текст, составляющий книги I и II, по достаточно общему мнению, признается текстом «соответствующей эпохи» – он мог быть составлен на основе имевшихся записей одним из непосредственных учеников Аристотеля или же представляет собой произведение, созданное одним из самых первых поколений перипатетиков. Во всяком случае, мы можем временно оставить в стороне третью часть, или, по крайней мере, латинский текст, явно более поздний, который считался «версией» или «адаптацией» третьей «утраченной» книги этой «Экономики». Будучи гораздо более краткой и бесконечно менее богатой содержанием, чем текст Ксенофонта, книга I тем не менее также представляет собой рефлексию по поводу искусства (technē) экономики; в ней делается попытка определить формы поведения, которые в контексте организации дома ведут к «приобретению» и «правильному использованию» (ktēsasthai, chrēsasthai)[337]. Текст предстает как искусство управлять [art de gouverner] – в конечном счете не столько вещами, сколько людьми. Это соответствует принципу, сформулированному Аристотелем в другом месте и гласящему, что «экономика» в наибольшей степени интересуется людьми и в меньшей – обладанием неодушевленной собственностью[338]. Действительно, основные указания, даваемые автором «Экономики», посвящены задачам руководства, надзора и контроля (и в отличие от произведения Ксенофонта здесь не уделяется много места техникам ведения земельного хозяйства). Это – учебник хозяина, который должен в первую очередь «заботиться» (epimelein) о своей супруге[339].

Этот текст отсылает приблизительно к тем же ценностям, что и трактат Ксенофонта: прославление сельского хозяйства, которое, в отличие от ремесленного труда, способно формировать «мужественных» индивидов; утверждение его по природе первичного и основополагающего характера и его фундаментальной ценности для полиса[340]. Но многие элементы отмечены также печатью аристотелизма, и, в частности, одновременное подчеркивание двух обстоятельств: природной укорененности брачной связи и специфики ее формы в человеческом обществе.

Объединение (koinōnia) мужчины и женщины представлено автором в качестве вещи, существующей «от природы», пример которой мы можем найти у животных: «общение их установлено по необходимости»[341]. Тезис, постоянный для Аристотеля, будь то в «Политике», где эта необходимость напрямую связывается с порождением потомства[342], или в «Никомаховой этике», которая представляет человека как существо, по природе «синдиастическое» и предназначенное жить парами[343]. Но говоря об этом koinōnia, автор «Экономики» напоминает, что такой союз обладает собственными чертами, которых нельзя найти у животных. Дело не только в том, что животные не знают таких форм общности, которые были бы чем-то большим, нежели простое объединение с целью порождения потомства[344]; дело в том, что у людей конечная цель связи, соединяющей мужчину и женщину, затрагивает не просто «бытие», но – в соответствии с важным для Аристотеля различением – «благое бытие» (einai, eueinai). У людей, во всяком случае, существование пары обеспечивает возможность взаимной помощи и поддержки; что же касается потомства, оно не просто обеспечивает выживание рода; оно служит собственному интересу родителей; ибо «заботы, которые они, находясь в силе, проявляют к слабым, они, слабея в старости, получают от них обратно, когда те находятся в силе»[345]. И именно ради этого улучшения жизни природа распорядилась мужчиной и женщиной так, как она это сделала, и не иначе; именно в целях общей жизни «предусмотрена <…> природа обоих полов». Один наделен силой, другой боязлив; здоровье первого – в движении, второй склонен к домоседству; один снабжает дом, другой сберегает то, что в доме; один доставляет детям пропитание, другой их воспитывает. Природа в определенном смысле запрограммировала экономию домашнего уклада и роли, которые внутри дома должны исполнять супруги. Опираясь на аристотелевские принципы, автор во многом воспроизводит здесь схему традиционного описания, пример которого ранее уже был дан Ксенофонтом.

Именно после этого анализа природной дополнительности полов автор «Экономики» затрагивает вопрос о половом поведении. Речь об этом идет в коротком эллиптическом отрывке текста, который стоит процитировать целиком: «Первая обязанность – не совершать несправедливости; тогда и самому мужу не придется терпеть несправедливость. Именно на это указывает общепринятое правило: непозволительно, чтобы жене приходилось терпеть несправедливость, поскольку жена, как говорят пифагорейцы, в доме подобна просительнице и существу, уведенному от родного очага. Между тем незаконные связи (thuraze sunousiai) были бы со стороны мужа несправедливостью»[346]. Нет ничего удивительного в том, что о поведении женщины здесь ничего не сказано – поскольку правила женского поведения хорошо известны и в любом случае мы здесь имеем дело с учебником для хозяина; предметом обсуждения является то, каким образом должен действовать именно он. Можно также отметить, что ничего не говорится – как и у Ксенофонта, – ни о том, каким должно быть половое поведение мужа по отношению к своей жене, ни об исполнении супружеского долга, ни о правилах целомудрия. Но главное в другом.

Прежде всего, можно отметить, что текст совершенно явным образом помещает вопрос половых отношений в общий контекст отношений справедливости между мужем и женой. Однако каковы эти отношения? Какие формы они должны принимать? Вопреки тому, что немного выше по тексту заявляется о необходимости четко определить тип связи (homilia), которая должна соединять мужчину и женщину, в «Экономике» ничего не говорится о ее общей форме и принципе. Но в других текстах, в частности в «Никомаховой этике» и «Политике», Аристотель отвечает на этот вопрос – когда он анализирует политическую природу брачных отношений, иными словами,