История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

своему полу и статусу – должен был демонстрировать каждый из двоих супругов. Умеренность не являлась их общим делом, о котором они должны были бы заботиться, заботясь друг о друге. Здесь мы оказываемся далеко от христианского пастырства, в котором каждый из супругов должен будет нести ответственность за целомудрие другого и не вводить другого в искушение совершить грех плоти – будь то посредством слишком бесстыдных домогательств или слишком категорических отказов. У греческих моралистов классической эпохи воздержность предписывалась обоим партнерам матримониальной жизни; но основывалась она на двух разных типах отношения к себе. Добродетель женщины выступала в качестве элемента корреляции и гарантии поведения, связанного с подчинением; строгость к себе у мужчины вытекала из этики господства [domination], ограничивающего себя.

IV. Эротика

VI. I. Проблематичная связь

Использование удовольствий в отношениях с юношами было для греческой мысли предметом беспокойства. Что парадоксально – в обществе, которое считается «толерантным» к тому, что мы называем «гомосексуальностью». Но, возможно, использовать здесь эти два термина было бы слишком большой неосторожностью.

На самом деле понятие гомосексуальности очень слабо подходит для характеристики опыта, форм оценивания, системы разграничений, столь отличных от наших. Греки не противопоставляли любовь к своему и любовь к противоположному полу – как две исключающие друг друга возможности, как два радикально отличающихся друг от друга типа поведения. Линии раздела проходили не по этой границе. То, что отличало человека воздержного [tempérant] и властвующего над самим собой [maître de lui-même] от человека, предающегося удовольствиям, было с точки зрения морали гораздо более важным, нежели то, чем различались категории удовольствий, которым можно было отдавать предпочтение. Быть нравственно распущенным означало быть неспособным устоять ни перед женщинами, ни перед юношами, причем одно было не лучше и не хуже другого. Когда Платон рисует портрет тиранического человека, то есть человека, который потворствует тому, что «тиран-Эрот» обосновывается в его душе и «будет править всем, что в ней есть»[354], он указывает на два равнозначных аспекта этого портрета, проявляющихся одновременно – пренебрежение самыми важными обязательствами и зависимость от общей власти удовольствия: «Неужели из-за какой-то новой подружки он станет бить родную мать? Или ради цветущего юноши, с которым он только что подружился, хотя и без этого можно бы обойтись, он подымет руку на отца <…> самого давнишнего из своих друзей?»[355] Когда Алкивиада порицали за распутство, его не упрекали за одно больше, чем за другое; его порицали за то, что, как говорил Бион Борисфенский, «когда он был мальчиком, ради него мужья бросали жен, когда стал юношей – жены бросали мужей»[356].

И наоборот, чтобы продемонстрировать воздержность того или иного человека, обычно указывали, – как это делает Платон в отношении Икка из Тарента[357], – что он способен удерживать себя как от юношей, так и от женщин; по утверждению Ксенофонта, Кир считал, что для службы при дворе преимуществом обладают евнухи, поскольку они неспособны покуситься ни на женщин, ни на юношей[358]. И та и другая склонность были, очевидно, столь вероятными, что обе могли прекрасно сосуществовать у одного и того же человека.

Бисексуальность греков? Если мы хотим этим сказать, что грек мог любить одновременно или поочередно юношу и девушку, что у женатого человека могли быть свои paidika, что нередко, питая в молодости «склонность к мальчикам», мужчина впоследствии предпочитал скорее женщин, то можно действительно сказать, что они были «бисексуальны». Но если мы обратим внимание на то, каким образом греки осмысляли эти две практики, то уместно будет подчеркнуть, что они не признавали здесь наличия двух типов желания, двух разных или конкурирующих «влечений», поделивших между собой сердце мужчины или его вожделеющее начало [appétit]. Можно говорить о «бисексуальности» греков, имея в виду свободу выбора, которую они предоставляли себе в отношении обоих полов, но эта возможность не была для них отсылкой к некой двойной, амбивалентной и «бисексуальной» структуре желания. С их точки зрения, желать как мужчину, так и женщину можно просто потому, что природа вложила в сердце мужчины вожделение [appétit] ко всем тем, кто «прекрасен», каков бы ни был при этом их пол[359].

Конечно, в речи Павсания[360] мы находим теорию двух типов любви, двух Эротов, причем второй – Ураний, Эрот небесный, – адресуется исключительно юношам. Но различие здесь делается не между гетеросексуальной и гомосексуальной любовью; Павсаний проводит линию разганичения между «любовью, которой любят люди ничтожные», – она направлена как на женщин, так и на юношей, она стремится только к акту самому по себе (to diaprattesthai) и осуществляется случайным образом, – и любовью более древней, более благородной и разумной, которой свойственна привязанность к тому, что может обладать максимумом силы и ума; и здесь, конечно, речь может идти только о мужском поле. «Пир» Ксенофонта хорошо показывает, что возможность выбора – девушка или юноша – никоим образом не отсылает к различению двух тенденций или к оппозиции между двумя формами удовольствия. Праздник организован Каллием в честь совсем юного Автолика, в которого он влюблен; красота юноши столь велика, что он притягивает взоры всех участников пира с такой же силой, как «светящийся предмет, показавшийся ночью»; «все смотревшие испытывали в душе какое-нибудь чувство от него»[361]. Между тем среди гостей есть женатые и новобрачные – как Никерат, влюбленный в свою жену, которая, в свою очередь, влюблена в него, в соответствии с игрой Эрота и ответного Эрота, и Критобул, возраст которого таков, что он может еще иметь как воздыхателей, так и любимцев. Критобул, впрочем, восхваляет свою любовь к Клинию, юноше, с которым он познакомился в школе, и тут же, в комическом состязании, выставляет свою собственную красоту против красоты Сократа. Наградой победившему в конкурсе должен быть поцелуй юноши и поцелуй девушки – и он и она принадлежат некому сиракузянину, выучившему их танцевать, причем так, что грацией и ловкостью своего танца они доставляют всем подлинное наслаждение. Сиракузянин научил их также мимическому представлению любви Диониса и Ариадны; и гости, пришедшие послушать рассуждения Сократа о том, что должна представлять собой истинная любовь к юношам, все как один испытывают чувство приподнятости и возбуждения (aneptoromenoi), видя, как этот «столь прекрасный Дионис» и эта «такая очаровательная Ариадна» целуются не в шутку, но вполне по-настоящему. Слыша, как они клянутся друг другу в любви, присутствующие понимают, что «юноша и девушка любят друг друга» и что они наконец «получили позволение делать то, чего давно желали»[362]. Столь многочисленные и разнообразные побуждения к любви подталкивают каждого