История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

к удовольствию; в завершении «Пира» одни садятся на лошадей и уезжают к своим женам, в то время как Каллий и Сократ отправляются гулять, чтобы присоединиться к прекрасному Автолику. На этом пиру, где они имели возможность вместе очаровываться красотой девушки и привлекательностью юношей, мужчины всех возрастов разожгли в себе жажду [appétit] удовольствия или серьезную любовь и теперь отправляются за тем, что им нужно, одни – к женщинам, другие – к молодым людям.

Конечно, предпочтение, отдаваемое юношам, как и предпочтение, отдаваемое девушкам, легко могло считаться чертой характера; мужчины могли различаться удовольствием, на которое тот или иной был в большей степени ориентирован[363]. Дело вкуса, который мог стать поводом для шуток, – но не вопрос типологии, касающейся самой природы индивида, истины его желания или природной легитимности его склонности. Греки не подразумевали существование двух различных влечений [appétits], распределяющихся между различными индивидами или сталкивающихся в одной и той же душе; скорее, здесь видели два способа получать удовольствие, каждый из которых лучше подходит для определенных людей или для определенных моментов жизни. Выбор практики – юноши или женщины – не определял классификационных категорий, в соответствии с которыми можно было бы распределять индивидов; мужчина, предпочитавший paidika, не проживал некий опыт себя как «другого», противопоставленного тем, кто ищет общества женщин.

Что же касается понятий «толерантность» и «нетолерантность», то они также неспособны передать сложность феноменов. Любовь к юношам была «свободной» практикой в том смысле, что она была не только разрешена законами (кроме особых случаев), но и допускалась общественным мнением. Более того, она имела прочную опору в рамках разных социальных институтов (военных и педагогических). У нее были религиозные формы поддержки в ритуалах и праздниках, на которых греки обращались к божествам с призывом взять ее под защиту[364]. Это, наконец, была практика, наделенная высокой культурной ценностью – благодаря целому корпусу литературных текстов, в которых превозносились ее достоинства, и рефлексии, обосновывавшей ее преимущества. Но ко всему этому примешивались и совсем иные типы отношения: презрение к слишком доступным или слишком корыстным юношам, осуждение женоподобных мужчин, которых так любили высмеивать Аристофан и авторы комедий[365], неприятие ряда постыдных видов поведения, таких, например, как поведение Кинеда, которое, даже по словам Калликла, несмотря на дерзость и прямоту последнего, было свидетельством того, что не любое удовольствие является хорошим и достойным[366]. Складывается впечатление, что эта практика, притом что она являлась чем-то вполне допустимым, и при всей ее распространенности, в то же время, вызывала к себе разное отношение и была предметом поощряющих и осуждающих оценок, логика которых была достаточно сложной и затрудняла понимание регулирующих ее моральных оснований. И сами греки ясно осознавали эту сложность; по крайней мере, такое осознание прочитывается в речи Павсания, в том фрагменте, где последний показывает, насколько затруднительно оказывается определить, как в Афинах относятся к подобной форме любви – одобрительно или враждебно. С одной стороны, она находит у всех такое сочувствие – более того, ее наделяют такой высокой ценностью, – что, когда речь идет о влюбленном, почитается такое поведение, которое в любом другом случае было бы расценено как безумное или бесчестное: униженные мольбы, настойчивые просьбы, упрямые домогательства, всевозможные ложные клятвы. Но с другой стороны, отцы нередко применяют тщательные меры, чтобы уберечь своих сыновей от интриг, и требуют от педагогов, чтобы те препятствовали такого рода общению, а сверстники-товарищи корят друг друга за такие отношения[367].

Линейные и простые схемы не дают никакой возможности понять тот особый тип внимания, которым в IV веке была окружена любовь к юношам. Нужно попытаться пересмотреть этот вопрос, отказавшись от таких терминов, как «толерантность» по отношению к «гомосексуальности». И вместо того чтобы искать ответ на вопрос, в какой степени в Древней Греции «гомосексуальность» была свободной (так, словно речь идет об опыте, который сам по себе неизменен и единообразно передается под меняющимися с течением времени механизмами подавления), правильней было бы поставить вопрос о том, каким образом и в каких формах удовольствие, получаемое мужчиной с мужчиной, могло быть чем-то проблематичным; как греки размышляли на тему такого удовольствия, какие особые вопросы в связи с ним поднимались, какого рода дискуссии ему посвящались; почему, иными словами, это удовольствие – притом что оно было связано с широко распространенной практикой, что оно никоим образом не осуждалось законами и что его привлекательность была общепризнанной, – оказалось предметом особого и особенно интенсивного морального внимания и стало в результате поводом для оценок, императивов, требований, советов, увещеваний, одновременно многочисленных, настойчивых и специфических.

Говоря очень схематически: сегодня мы склонны думать, что практики удовольствия, когда они имеют место между двумя партнерами одного пола, связаны с желанием, имеющим особую структуру; но мы допускаем – если мы «толерантны», – что это не основание, чтобы подчинить их некой морали, или тем более некоему законодательству, отличному от того, что принято для всех. Мы ставим вопрос о специфике этого желания, не обращенного на противоположный пол; и одновременно мы утверждаем, что не следует наделять этот тип отношений какой бы то ни было ценностью или признавать за ним особый статус. Между тем складывается впечатление, что у греков дело обстояло совершенно иначе. Греки считали, что одно и то же желание обращено на всё, что желаемо – юноша или девушка, – с учетом того, что влечение [appétit] благороднее в случае, если одно устремлено к тому, что прекраснее и достойнее; но они также считали, что это желание, когда оно имеет место в рамках связи между двумя индивидами мужского пола, должно вести к особому поведению. Греки никоим образом не думали, что для того чтобы мужчина мог любить мужчину, ему необходима некая «иная» природа; но они охотно признавали, что удовольствиям, практикуемым в рамках такой связи, необходимо придавать иную моральную форму, нежели та, что требуется, когда речь идет о любви к женщине. Удовольствия в отношениях такого типа не свидетельствовали о наличии некой странной природы у того, кто их испытывает; но их использование требовало особой стилистики.

В греческой культуре мужская любовь была поводом для интенсивного обмена мыслями, для рефлексии и дискуссий по поводу форм, которые она должна принимать, и ценности, которую следует за ней признать; это – факт. Недостаточно видеть в этой дискурсивной активности лишь непосредственное и спонтанное проявление свободной практики, находящей таким образом свое естественное выражение – так, словно, если тот или иной тип поведения не является запрещенным, то этого уже достаточно, чтобы он мог стать областью интенсивного вопрошания или средоточием теоретической и моральной рефлексии. Не следует также подозревать в этих