История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

href="ch2-376.xhtml#id176">[376]. Стоиков будут критиковать за то, что они слишком долго поддерживают отношения со своими возлюбленными – до двадцати восьми лет, – но доводы, которые они будут приводить в ответ (и которые продолжают в определенной степени аргументацию Павсания в «Пире», утверждавшего, что закон должен был бы запрещать отношения со слишком юными мальчиками, для того чтобы привязанность могла возникать только по отношению к достойным юношам) показывают, что эта граница была не столько универсальным правилом, сколько темой для дискуссий, допускающей весьма разнообразные решения.

Это внимание к периоду отрочества и к его границам было, очевидно, фактором, способствовавшим усилению восприимчивости по отношению к юношескому телу, его особой красоте и различным знакам, отмечающим его эволюцию; внешность и телосложение подростка стали предметом очень настойчивого культурного акцентирования, наделявшего их особой ценностью. Греки никогда не отрицали и не забывали, что мужское тело может быть прекрасно и тогда, когда первое очарование его юности остается далеко позади; так, классическая скульптура охотнее обращается к телу взрослого; и в «Пире» у Ксенофонта мы находим напоминание о том, что носить масличные ветви в честь Афины в процессии на празднике Панафиней специально выбирали самых красивых стариков[377]. Но в половой морали в качестве «хорошего предмета» удовольствия постоянно предлагается именно юношеское тело со свойственным ему особым очарованием. Было бы ошибкой думать, что юношеские черты ценились за родство с женской красотой. Они ценились сами по себе или в сопоставлении со знаками и залогами формирующейся мужественности: сила, выносливость, пыл также были частью этой красоты. Поэтому считалось, что хорошо, когда юношеская красота укрепляется упражнениями, гимнастикой, состязаниями, охотой, – всё это гарантирует, что юношеское изящество не перельется в изнеженность и женоподобность[378]. Двусмысленность женственности, которая позднее (и даже уже на протяжении Античности) будет восприниматься как составляющая – более того, как тайная причина – красоты подростка, в классическую эпоху была скорее тем, чего юноша должен был остерегаться и от чего его следовало оберегать. У греков есть целая моральная эстетика тела юноши; она свидетельствует о его личной ценности и о ценности любви, которую ему адресуют. Как физический знак мужественность должна в нем отсутствовать; но она должна присутствовать как ранняя форма и поведенческое обещание: вести себя уже как мужчина, которым еще не являешься.

Но с этой чувствительностью и восприимчивостью связаны также тревога перед этими столь быстрыми изменениями и перед близостью их конечного предела, ощущение непрочности и мимолетности в характере этой красоты и ее легитимной желаемости, двойная и столь часто звучащая боязнь: у любящего – что любимый может утратить присущее ему изящество, у любимого – что влюбленные отвернутся от него. И тогда встает вопрос о возможности преобразования – морально необходимого и социально полезного – любовной связи, обреченной на исчезновение, в отношения дружбы, philia. Последняя отличается от любовных отношений, из которых она может родиться, – и этот переход считается желательным; дружеские отношения длительны, у них нет другой цели, кроме самой жизни, и они устраняют асимметрию, присущую эротической связи между мужчиной и подростком. Это одна из частых тем в моральной рефлексии по поводу такого рода отношений: они должны освободиться от присущей им шаткости. Эта шаткость есть результат непостоянства партнеров и следствие взросления юноши, утрачивающего свое очарование; но она также есть своего рода предписание, ибо нехорошо любить юношу, когда он уже старше определенного возраста, и для него самого нехорошо позволять себя любить. Этой шаткости можно избежать лишь тогда, когда в горении любви уже начинает развиваться дружба, philia, то есть сходство характера и формы жизни, общность мыслей и существования, взаимная благожелательность[379]. Именно это рождение и эту работу неразрушимой дружбы внутри любви описывает Ксенофонт, когда рисует портрет двух друзей, которые с удовольствием смотрят один на другого, беседуют между собой, взаимно друг другу доверяют, вместе радуются и печалятся успехам и неудачам и заботятся друг о друге: «Благодаря таким поступкам они любят эту дружбу и доживают до старости с нею»[380].

5. Это вопрошание, посвященное отношениям с юношами, в общем случае принимает форму рефлексии о любви. На основе этого факта не следует делать вывод, что для греков Эрос находит свое место только в такого рода связях и что он не может характеризовать отношения с женщиной; Эрос может соединять друг с другом человеческие существа любого пола; у Ксенофонта мы видим Никерата и его жену, соединенных между собой связями Эроса и ответного Эроса[381]. Эрос не обязательно «гомосексуален», он не чужд и браку; отношения в браке отличаются от связей с юношами не тем, что брак якобы несовместим с силой и взаимностью любви. Различие состоит в другом. Матримониальная мораль, а говоря точнее, половая этика женатого мужчины формируется и задает определенные правила, не нуждаясь для этого в существовании отношений типа Эроса (даже если вполне возможно, что такие отношения между супругами имеют место). Зато когда требуется описать, какими должны быть отношения мужчины и юноши, чтобы достичь самой прекрасной и самой совершенной формы, и определить, как партнеры должны пользоваться удовольствиями, доступными им внутри любовной связи, тогда ссылка на Эрос становится обязательной; проблематизация отношений относится в этом случае к «Эротике». Это связано с тем, что в отношениях между супругами статус человека, состоящего в браке, управление oikos’oм, обеспечение и воспитание детей – всё это может обосновать принципы поведения, определить правила и закрепить формы требуемой воздержности [tempérance]. Напротив, в отношениях между мужчиной и юношей, которые находятся в позиции взаимной независимости и между которыми нет институционального принуждения, зато есть открытая игра (с предпочтениями, выбором, свободой движения, нерешенным исходом), принцип регулирования поведения следует искать, исходя из самих отношений между партнерами, из природы движения, которое заставляет их стремиться друг к другу, из соединяющей их привязанности. Проблематизация, следовательно, осуществляется здесь в форме рефлексии о самих этих отношениях; это одновременно теоретические размышления о любви и прескриптивные – о том, как любить.

Но это искусство любви на деле обращено к обоим персонажам. Конечно, женщина и ее поведение не были полностью исключены из рефлексии об Экономике; но женщина присутствовала здесь в качестве дополнительного элемента по отношению к мужчине; она находилась под его единоличной властью [autorité], и если уважение к ней и ее привилегиям было чем-то хорошим, то это постольку, поскольку она оказывалась достойной такого уважения и поскольку было важно, чтобы глава семьи оставался человеком, властвующим над самим собой [maître de soi]. Напротив, юноше рекомендуется осторожность, необходимая в этом возрасте; со своим ресурсом возможностей отказать или согласиться (отказа боятся, но одновременно он является