История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

его жизни принимает характер «теста» – что хорошо показано в нескольких строках в конце речи. Автор похвального слова, увещевая Эпикрата, напоминает ему о ждущем его соревновании в первенстве (agōn) и о том, что соперничество будет представлять собой dokimasie[390]. Речь идет о слове, обозначающем экзамен, по результатам которого молодых людей принимают в эфебию, а граждан – в некоторые органы государственного управления. Важность морального поведения юноши и внимание, которым все должны его окружать, связаны с тем, что это поведение имеет в глазах всех значение квалификационного испытания. Текст, впрочем, говорит об этом ясно и прямо: «Я <…> уповаю на то, что государство поручит тебе управлять каким-нибудь делом, к тому же настолько значительным, насколько оно будет соответствовать твоим выдающимся способностям, и тем скорее пожелает подвергнуть тебя испытанию»[391].

3. На что именно распространяется испытание? И в отношении какого типа поведения Эпикрат должен неусыпно отличать достойное от позорящего? Это – хорошо известные мотивы греческого воспитания: телесная осанка (тщательно избегать rhathumia, этой расслабленности, которая всегда есть позорящий знак), взгляды (в которых читается aidōs, целомудрие), манера говорить (не искать убежища в легкости молчания, но уметь сочетать серьезные темы с легкими), достоинство людей, с которыми юноша общается.

Но главным образом различие достойного и постыдного играет свою роль в области любовного поведения. В этом отношении следует прежде всего отметить, что автор – и именно в этом пункте текст является одновременно похвальным словом, посвященным любви, и похвалой молодому человеку, – критикует мнение, согласно которому честь юноши заключается в систематическом отказе тем, кто за ним ухаживает: очевидно, есть такие влюбленные, которые делают порочными сами отношения (lumainesthai tōi pragmati)[392]; но их не следует путать с теми, кто проявляет умеренность. Текст проводит границу чести не по линии, разделяющей тех, кто отказывает поклонникам, и тех, кто относится к поклонникам с благосклонностью. Для греческого юноши ухаживания влюбленных в него, естественно, не являются бесчестием; скорее, это видимое свидетельство его достоинств; количество воздыхателей могло быть предметом законной гордости, а иногда пищей для мелкого тщеславия. Но согласиться на любовные отношения, принять игру (даже если игра разыгрывалась не совсем та, какую предлагал поклонник), – это также не рассматривалось как позор. Обращаясь к Эпикрату, тот, кто адресует ему свое похвальное слово, подчеркивает, что быть прекрасным и быть любимым – это двойная удача (eutuchia)[393]; но нужно еще уметь правильно ею пользоваться (orthōs chrēsthai). На этом тезисе в тексте делается особый акцент, и здесь же подчеркивается то, что можно было бы назвать «пунктом чести»: эти вещи (ta pragmata) сами по себе, и в абсолютном измерении, не хороши и не плохи; они варьируются в зависимости от свойств тех, кто их практикует (para tous chrōmenous)[394]. Именно «использование» определяет их моральную ценность – в соответствии с принципом, который часто упоминается в других текстах; во всяком случае, очень близкие выражения мы находим в «Пире»: «Ни одно действие не бывает ни прекрасно, ни безобразно само по себе: если оно совершается прекрасно – оно прекрасно, если безобразно – оно безобразно»[395].

Но если мы попытаемся выяснить, как в точности в любовных отношениях проводится граница честности, мы будем вынуждены признать, что в этом вопросе текст в высшей степени эллиптичен. В речи даются указания по поводу того, что Эпикрат должен делать или уже сделал, чтобы закалить свое тело и развить в себе мужество и чтобы приобрести философские познания, которые ему потребуются в дальнейшем; но о том, что допустимо или недопустимо в сфере физических отношений, не говорится ничего. Ясно одно: не всё должно быть отвергнуто (юноша «дарует свое расположение»), но и не на всё должно быть дано согласие: «Никого не обходишь ты знаками своей благосклонности, когда они совместимы со справедливостью и нравственностью; если же они ведут к стыду, никто не смеет на них даже надеяться: столь велика свобода, которую твоя воздержность предоставляет тем, кем движут лучшие намерения; столь велико чувство безнадежности, которое она вызывает у тех, кто склонен к наглости»[396]. Воздержность – sōphrosunē, – требуемая в качестве одного из основных качеств юноши, предполагает своего рода дискриминацию в физических контактах. Но из данного текста невозможно сделать вывод о том, какие акты и движения должны быть отвергнуты в соответствии с требованием чести. Следует заметить, что в «Федре», где та же тема развивается с гораздо бóльшим размахом, неопределенность почти так же велика. На всём протяжении первых двух речей, где обсуждается, насколько уместно уступать тому, кто любит (или тому, кто не любит), и в знаменитом рассказе о колеснице души, запряженной одним строптивым и одним покорным конями, в тексте Платона подчеркивается, что вопрос «честной» практики является основным; и тем не менее акты обозначаются всегда только такими выражениями, как «угождать», или «даровать свою благосклонность» (charizesthai), «совершать дело» (diaprattesthai), «получать от любимого наибольшее удовольствие», «добиться желаемого» (peithesthai), «получать удовольствия» (apolauesthai). Сдержанность, присущая этому роду речей? Нет никакого сомнения, что греки посчитали бы неприличным в торжественной речи называть точными именами вещи, на которые даже в дискуссиях и судебных речах указывают лишь издали. Можно также предположить, что не было никакой необходимости настаивать на разграничениях, которые и так были всем известны: каждый должен был хорошо знать, насколько достойно или позорно для юноши соглашаться на те или иные вещи. Но можно также напомнить о том, что проявилось уже в связи с Диететикой и с Экономикой: моральная рефлексия в целом стремится не столько сформулировать как можно точнее кодексы, которым надлежит следовать, и свод разрешенных и запрещенных актов, сколько, в гораздо большей степени, охарактеризовать тип установки, отношения к самому себе, который здесь требуется.

4. Фактически текст позволяет ясно увидеть если не надлежащие формы движений и не физические границы, которые нельзя преступать, то, по меньшей мере, общий принцип, определяющий в таких вещах способ быть, манеру вести себя. Всё адресованное Эпикрату похвальное слово отсылает к определенному агонистическому контексту, в котором заслуги и блеск молодого человека должны утверждать себя через превосходство над другими. Не будем подробно останавливаться на всех этих столь частых в торжественных речах мотивах: тот, кому адресовано похвальное слово, еще выше, чем воздаваемая ему хвала[397]; юноша превосходит всех остальных своими физическими и моральными качествами – его красота неподражаема, так, словно «Судьба», сочетая самые разные и противоположные качества, пожелала «подать всем пример»[398]; не только в природных достоинствах, но и в своих речах он выше других[399]; из всех видов упражнений и состязаний, в