История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

на одну вещь она ясно указывает самим фактом своего существования: в этом обществе, допускавшем половые отношения между мужчинами, имела место трудность, вызванная наложением определенной этики превосходства, связанного с мужественностью, и определенной концепции половой связи, опирающейся на схему проникновения и мужского доминирования; отсюда следует, с одной стороны, что роль «активности» и доминирования всегда наделяется положительными значениями, и в то же время, с другой – что одному из партнеров в половом акте необходимо отвести позицию пассивности, подчиненности, подвластности. И если в случае, когда речь идет о женщине или о рабе, проблемы не возникает, то в случае, когда речь идет о мужчине, дело обстоит иначе. Именно существованием этой трудности объясняется, очевидно, и молчание, которым фактически окружали такие отношения между взрослыми, и шумное осуждение тех, кто всё-таки такое молчание нарушал, демонстрируя согласие на эту «низшую» роль, или, более того, отдаваемое ей предпочтение. И именно в связи с этой трудностью всё внимание оказывалось сконцентрированным на отношениях между мужчинами и юношами, поскольку в этом случае один из партнеров благодаря своей молодости и тому факту, что он еще не достиг определенного статуса мужественности, может быть в течение короткого (по общему мнению) промежутка времени допустимым объектом удовольствия. Но если юноша благодаря свойственному ему очарованию может выступать для мужчин в качестве добычи, которую они преследуют, не опасаясь скандала или проблемной ситуации, то одновременно нельзя забывать, что тот же юноша должен будет однажды стать мужчиной, что у него будут определенные властные полномочия, что ему придется исполнять определенные общественные обязанности, – когда он, естественно, больше уже не сможет быть объектом удовольствия; в какой же мере для него возможно им быть, имея в виду предназначенное ему будущее?

Отсюда – то, что может быть названо «антиномией юноши» в греческой морали aphrodisia. С одной стороны, молодой человек признается в качестве объекта удовольствия – и даже в качестве единственного для мужчины достойного и законного объекта среди партнеров мужского пола; никто и никогда не упрекнет мужчину в том, что он любит юношу, желает его, получает наслаждение от этой любви – лишь бы при этом были соблюдены законы и приличия. Но с другой стороны, юноша, поскольку его юность должна вести его по пути, в конце которого он станет мужчиной, не может согласиться на то, чтобы в рамках этих отношений, всегда понимаемых в форме доминирования, признавать себя в качестве объекта; он не может и не должен идентифицировать себя с этой ролью. Он не может быть этим объектом желания по собственной воле, в своих собственных глазах и ради самого себя, в то время как мужчина совершенно естественным образом стремится выбрать его в качестве объекта удовольствия. Говоря коротко, испытывать вожделение, быть субъектом удовольствия – это для греков не является проблемной ситуацией; напротив, быть объектом удовольствия и признавать себя таковым – это то, что создает для юноши наивысшую сложность. Отношение, которое он должен установить с самим собой, чтобы стать свободным мужчиной, властвующим над собой [maître de soi] и способным одерживать верх над другими, не может совпадать с той формой отношений, в которой он был бы объектом удовольствия для кого-то другого. Такое несовпадение [non-coïncidence] морально необходимо.

Эта особая трудность может объяснить ряд черт, характерных для рефлексии о любви к юноше.

И в первую очередь, достаточно загадочное для нас колебание по поводу «согласного с природой» или «противного природе» характера этой любви. С одной стороны, считается признанным, что влечение к юношам естественно – как всякое влечение к тому, что прекрасно. Но в то же время нередко встречается и утверждение, что связь между двумя мужчинами, и шире, между двумя индивидами одного пола, является paraphusin, не отвечающей природе. Можно, конечно, думать, что здесь налицо два мнения, свидетельствующие о наличии двух точек зрения; первая благоприятна по отношению к этому типу любви, вторая враждебна. Но сама возможность существования этих двух оценок, вероятно, вписывается в тот факт, что даже если греки со всей очевидностью считают естественным получать удовольствие с юношей, им гораздо труднее принять в качестве естественного то, что делает из юноши объект удовольствия. Так что в итоге сам акт, происходящий между двумя индивидами мужского пола, может быть расценен как paraphusin, – поскольку он феминизирует одного из партнеров, – в то время как желание, которое может вызывать красота, не считается от этого менее естественным. Киники не были противниками любви к юношам, даже если они очень зло издевались над всеми юношами, которые своей пассивностью отказывались от достоинств своей природы и соглашались таким образом стать «хуже, чем были»[419]. Что же касается Платона, нет необходимости предполагать, что, будучи в юности приверженцем мужской любви, он впоследствии «образумился», причем до такой степени, что в последних своих текстах осудил эту любовь как связь, «противную природе». Следует, скорее, отметить, что в начале «Законов», противопоставляя связь с женщиной как элемент природы и связь между мужчинами (и между женщинами) как результат распущенности (akrasia), Платон ссылается на сам акт соединения (предусмотренный природой для порождения потомства) и рассуждает об институтах, которые могут как улучшать, так и извращать нравы граждан[420]. Сходным образом, в том отрывке из книги VIII, где речь идет о необходимости – и сложности – установления закона, касающегося половых отношений, Платон в качестве основного аргумента ссылается на возможный вред от того, чтобы «как с женщинами, сходиться» с мужчинами и с юношами в половом соединении (mixis aphrodisiōn). Как может у того, кто соблазнен, сформироваться «смелый, мужественный характер» (to tēs andreias ethos)! А у соблазнителя – «некий дух воздержности»? «Всякий станет осуждать мягкотелость человека, который уступает удовольствиям и не в состоянии им сопротивляться», и «любой <…> подвергнет порицанию того человека, который решается на подражание образу женщины»[421].

Трудность, связанная с пониманием юноши как объекта удовольствия, выражается также в ряде ярко выраженных умолчаний. Умолчание, проявляющееся в нежелании упоминать прямо и называя своими словами роль юноши в половых отношениях: иногда в таких ситуациях используются очень общие выражения, как, например, совершить вещь (diaprattesthai to pragma)[422], иногда эту роль обозначают через саму невозможность назвать ее прямо[423], а иногда – и это наиболее показательно для проблемы, связанной с этим типом отношений, – прибегая к терминам, выступающим как политические или «агонистические» метафоры, таким как «уступать», «покоряться» (hupéretein), «ставить себя на службу» (therapeuein, hupourgeiri)[424].

Но также умолчание, связанное с трудностью признать, что юноша может испытывать удовольствие. Эта «непризнание» может рассматриваться одновременно как утверждение, что такого рода удовольствие не может существовать,