История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

существа; одно и то же удовольствие, одно и то же желание обращают друг на друга эраст и эромен. Если юноша представляет собой половину существа мужского пола, он по природе будет любить мужчин: ему доставляет удовольствие «лежать и обниматься (sumpeplegmenoi) с мужчинами»[435]. Тем самым он вовсе не обнаруживает некую женскую природу, но, наоборот, показывает, что является лишь «тессерой» целиком мужественного существа. И Платон, забавляясь, заставляет Аристофана перевернуть упрек, который тот в своих комедиях нередко адресовал афинским политическим деятелям, и обратить его в свою противоположность: «Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные. <…> Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности»[436]. В юности они отдавались мужчинам, поскольку искали свою мужскую половину; по той же причине, став взрослыми, они будут стремиться к юношам. Для существа мужского пола быть «любителем юношей» или «другом влюбленных в него» (быть paiderastēs и philerastēs) – две стороны одного и того же. На традиционный вопрос о согласии и готовности уступать Аристофан, таким образом, дает прямой, простой, полностью положительный ответ, который одновременно отменяет систему асимметрий, организующую сложные отношения между мужчиной и юношей: во всех вопросах любви и приличествующего поведения речь отныне идет только об обретении своей утраченной половины.

В то же время сократовско-платоновская Эротика есть нечто глубоко иное – не только из-за предлагаемого ею решения, но также – и главным образом – потому, что она стремится сформулировать проблему в совершенно других терминах. Отныне, чтобы узнать, что такое истинная любовь, уже нет необходимости искать ответ на прежний вопрос: кого следует любить и при каких условиях любовь может быть достойной уважения как в отношении любимого, так в отношении любящего? Или, по крайней мере, все эти вопросы оказываются теперь подчиненными другому вопросу, первичному и фундаментальному: что есть любовь в самом своем бытии?[437]

* * *

Чтобы оценить масштаб платоновской разработки темы и расстояние, отделяющее ее от привычной распространенной эротики, можно напомнить, каким образом на тот же самый вопрос отвечает Ксенофонт. Последний обращает основное внимание на традиционные элементы: оппозицию между любовью, которая стремится только к удовольствию любящего, и любовью, которая интересуется самим любимым; необходимость преобразовать мимолетную любовь в дружбу, основанную на равенстве, взаимности и прочной длительной привязанности. Тот Сократ, которого Ксенофонт выводит в «Пире» и в «Воспоминаниях о Сократе», проводит строгое разграничение между любовью души и любовью тела[438], характеризует телесную любовь как низшую[439], делает из любви души любовь истинную и пытается обрести в дружбе, в philia, принцип, придающий ценность любым отношениям (sunousia)[440]. Отсюда следует, что недостаточно просто добавлять к любви телесной любовь к душе; необходимо освободить любые привязанности от их физического измерения (когда мы любим одновременно «и тело и душу», победу обычно одерживает тело, и увядание цвета юности ведет к тому, что сама дружба также проходит)[441]; следует, усвоив урок Сократа, избегать любых контактов, отказаться от поцелуев, которые спутывают душу, стараться даже, чтобы тело вообще не касалось тела и не было подвержено его «укусу»[442]. Любая связь должна строиться на основе конститутивных элементов дружбы: добрые дела и помощь, старания, направленные на улучшение юноши-любимца, взаимность чувства, постоянные, раз и навсегда установленные отношения[443]. Означает ли это, что, с точки зрения Ксенофонта (или Сократа, которого Ксенофонт выводит в качестве персонажа), между двумя мужчинами не должно быть никакого Эроса, но только отношения типа philia? Именно такой идеал Ксенофонт нашел, как ему кажется, в Спарте Ликурга[444]. Увлечение телами юношей у мужчин здесь объявляли «крайне позорным», а восхваляли и поощряли тех «честных» взрослых, которые любили в молодых людях лишь душу и стремились исключительно к тому, чтобы юноша стал их другом; так, что в Лакедемоне «влюбенные были не менее сдержанны в своей любви к мальчикам, чем отцы по отношению к своим сыновьям или братья по отношению к своим братьям»[445]. Но в «Пире» Ксенофонт дает менее схематичный образ этого разграничения. Он делает набросок концепции Эроса (и связанных с ним удовольствий), объектом которого должна стать сама дружба. Ксенофонт не превращает дружбу и всё связанное с ней – элементы совместной жизни, взаимное внимание, доброжелательное отношение друг к другу, общность чувств – в то, что должно занять место любви или прийти ей на смену, когда подойдет срок; он делает из дружбы как раз то самое, во что любящие должны быть влюблены: erōntes tēs philias, говорит он, прибегая к характерному выражению, позволяющему спасти Эрос, сохранить его силу, но при этом давая ему в качестве конкретного содержания только такие предполагающие взаимную и длительную привязанность типы поведения, которые относятся к сфере дружбы[446].

* Это, однако, не означает, что фигуры мужской любви полностью исчезают. См.: Boswell J. Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality. Chicago, 1980.

Платоновская эротика строится совершенно иным образом, даже если в качестве исходного пункта здесь берется всё тот же привычный вопрос о месте, которое должны занимать aphrodisia в любовных отношениях. Дело в том, что Платон обращается к этому кругу традиционных вопросов лишь для того, чтобы показать, как, давая на них слишком поспешные ответы, мы пропускаем главную проблему.

В первых двух речах «Федра» – в наивной речи Лисия и в насмешливой речи Сократа – говорится о том, что юноше не следует уступать тому, кто его любит. В такого рода утверждениях, замечает Сократ, не может содержаться истина: «Неверно было слово это (ouk esti etumos logos), – будто при наличии влюбленного следует уступать скорее невлюбленному только из-за того, что влюбленный впадает в неистовство, а невлюбленный всегда рассудителен»[447]. В начальных речах «Пира», чтобы вознести скорее хвалу любви, чем нанести ей оскорбление, утверждается противоположное: что уступать – прекрасно, если это делается как должно и любящий обладает высокими достоинствами[448], что в этом нет ничего бесстыдного или бесчестного и что по закону любви «добрая воля входит в согласие с доброй волей»[449]. Эти речи, хотя и более уважительные по отношению к любви, являются тем не менее не более etumoi, чем речи Лисия и его ироничного критика в «Федре».

В сравнении с ними слова Диотимы, которые приводятся в «Пире», и возвышенная притча из «Федра», которую рассказывает сам Сократ, выступают в качестве речей etumoi – речей истинных и по своему происхождению родственных истине, которую они сообщают. Что делает их таковыми? Что отличает их от похвальных и от критических речей, которые им