История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

окончательно положила конец этике удовольствий и их использования. Напротив, как мы увидим далее, эта этика продолжала развиваться и трансформироваться. Но традиция мысли, идущая от Платона, сыграет важную роль, когда – гораздо позднее – проблематизация полового поведения будет перестроена на основе вожделеющей души [l’âme de concupiscence] и расшифровывания ее глубинных тайн.

Эта философская рефлексия по поводу юношей заключает в себе исторический парадокс. Эту мужскую любовь, говоря точнее – эту любовь к подросткам и юношам, которая впоследствии будет подвергнута столь долгому и строгому осуждению, греки наделили специфической легитимностью, и в этой легитимности мы привыкли видеть доказательство свободы, предоставленной греками самим себе в этой области. Но в то же время именно по поводу этой мужской любви – не по поводу здоровья (о котором греки также немало заботились) и не по поводу жены и брака (порядок которого был тем не менее предметом их пристального внимания) – они сформулировали наиболее суровые требования строгости. Конечно, за редким исключением, они не осуждали и не запрещали эту любовь. Но в то же время мы видим, что именно в рефлексии по поводу любви к юношам формулируется принцип своего рода «неограниченного воздержания» [ «abstention indéfinie»], идеал отказа [renoncement], образец которого Сократ задает своей неколебимой стойкостью перед искушением, а также тема, в соответствии с которой этот отказ несет в самом себе высокую духовную ценность. Мы видим, как в греческой культуре, и по поводу любви к юношам, – способом, который на первый взгляд может показать неожиданным, – формируются некоторые из основных элементов определенной половой этики, которая отвергнет эту любовь как раз во имя указанного принципа: требование симметрии и взаимности в любовных отношениях, необходимость трудного и долгого сражения с самим собой, последовательное очищение этой любви, которая адресуется исключительно самому бытию в его истине, и вопрошание человека о самом себе как субъекте желания.

Мы упустили бы главное, если бы попытались представить дело так, будто любовь к юношам привела в конечном итоге к запрещению самой себя, или же будто двусмысленность, характерная для философии, принимала реальность этой любви только в сочетании с требованием ее преодоления. Следует помнить, что этот «аскетизм» не был способом представить любовь к юношам как нечто недостойное; напротив, это был способ ее стилизовать и, таким образом, дав ей форму и образ, придать ей дополнительную ценность. Но в то же время это не отменяет того факта, что здесь имели место требование полного воздержания и привилегия, отдаваемая проблеме желания, – темы, вводившие элементы, для которых нелегко было найти место в морали, организованной вокруг поиска правильного использования удовольствий.

Заключение

Таким образом, греки – в поле существовавших у них признанных практик (практика диеты и режима, практика управления домом и домашним хозяйством, практика «ухаживания» за молодыми людьми) и на основе форм рефлексии, направленных на выработку этих практик, – поставили вопрос о половом поведении как моральной проблеме [enjeu moral] и попытались определить форму умеренности, которая оказывалась здесь востребованной.

Это не означает, что греки в целом интересовались половыми удовольствиями только на основе этих трех точек зрения. В литературе, которую они нам оставили, мы можем найти множество свидетельств, доказывающих существование у них других тем и других предметов беспокойства. Но если ограничиться рассмотрением только прескриптивных дискурсов, с помощью которых греки стремились осмыслять и регулировать свое половое поведение – как я попытался сделать в этой книге, – то эти три очага проблематизации оказываются гораздо более важными, чем всё остальное. Вокруг них греки развили искусства жить, вести себя и «использовать удовольствия» в соответствии с принципами, отличающимися требовательностью и строгостью.

На первый взгляд, может сложиться впечатление, что эти разные формы рефлексии вплотную приблизились к тем формам строгих ограничений, которые мы находим позднее в христианских западных обществах. Во всяком случае, у нас может возникнуть соблазн внести исправления в до сих пор признаваемую и весьма широко распространенную оппозицию между языческой мыслью, «толерантной» по отношению к практике «половой свободы», и мрачными ограничительными формами морали, которые позднее придут ей на смену. Действительно, следует признать, что принцип строгой и тщательно практикуемой половой воздержности [tempérance sexuelle] в качестве устойчивого предписания появляется, конечно, не с христианством, и не в поздней Античности, и даже не с теми ригористическими движениями, которые мы можем наблюдать, например, благодаря стоикам в эллинистической и римской Античности. Начиная с IV века мы находим у греков очень ясно сформулированную мысль о том, что половая активность [activité sexuelle] сама по себе является достаточно опасной и дорогостоящей, достаточно сильно связанной с потерей витальной субстанции, и что ее нужно ограничивать тщательной экономией, когда она не является необходимой; мы также находим модель матримониальных отношений, которая требует от обоих супругов равного воздержания от любых «внебрачных» удовольствий; мы находим, наконец, тему отказа мужчины от любой физической связи с юношей. Всеобщий принцип воздержности, подозрение, что половое удовольствие может быть злом, схема строгой моногамной верности, идеал неукоснительной чистоты и целомудрия, – греки, естественно, жили не по такой модели; но тем не менее не сформулировала ли сложившаяся у греков философская, моральная и медицинская мысль ряд фундаментальных принципов, которые последующим моралям – и особенно тем, которые мы находим в христианских обществах, – оставалось лишь перенять? Не следует, однако, ограничиваться подобным выводом. Предписания вполне могут быть формально похожими друг на друга; это в итоге доказывает лишь бедность и однообразие запретов. Способы, какими половая активность выстраивается, признается, организовывается в качестве моральной цели, не являются идентичными на основании того только факта, что разрешаемые или запрещаемые, рекомендуемые или не рекомендуемые вещи оказываются идентичными.

Мы имели возможность убедиться: в греческой мысли половое поведение конституируется как область моральной практики в форме aphrodisia, актов удовольствия, относящихся к агонистическому полю сил, которые с трудом поддаются контролю [difficiles à maîtriser]; эти акты, для того чтобы они могли принять форму допустимого с рациональной и моральной точки зрения поведения, требуют применения определенной стратегии меры и момента, количества и благоприятных условий; и эта стратегия ведет – как к своей точке совершенства и к своей конечной цели – к детальному владению собой [une exacte maîtrise de soi], когда субъект оказывается «сильнее» самого себя вплоть до осуществления власти [pouvoir], которую он вершит над другими. В то же время требование строгого самоограничения [l’exigence d’austérité], диктуемое конституированием этого властвующего над собой субъекта [sujet maître de lui-même], не предстает в форме некого универсального закона, которому должны были бы починяться все и каждый; оно, скорее, выступает в качестве принципа стилизации поведения для тех, кто хочет придать своему существованию как можно более прекрасную