История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

важно потому, что женщины составляют половину свободного населения, то моральное воспитание детей мужского пола еще более важно; ибо оно предназначается для будущих граждан, которые будут участвовать в управлении полисом[412]. Мы видим: собственный характер позиции юноши, особая форма его зависимости, то, как необходимо с ним обращаться (даже в домашнем пространстве, где столь значительна власть отца семейства), – всё это оказывается связанным со статусом, который отведен для него в будущем.

До определенной степени дело обстоит аналогичным образом и в игре половых отношений [jeu des relations sexuelles]. Среди прочих узаконенных «объектов» юноша занимает особую позицию. Он, конечно, не является запрещенным объектом; в Афинах ряд законов охраняет свободных детей (от взрослых, которые, по крайней мере в течение определенного времени, будут лишены права заходить в школы, от рабов, которых за развращение детей ждет смерть, от отца и опекуна, которых наказывают, если они пытаются торговать своими детьми)[413]; но нет никаких препятствий и никаких запретов, которые не позволяли бы подростку считаться на законных основаниях половым партнером того или иного мужчины. И однако в этой роли есть особая внутренняя трудность – нечто, не позволяющее четко определить и конкретизировать, в чем именно состоит эта роль в рамках половых отношений, но в то же время притягивающее к этой проблеме внимание и придающее большую важность и большой ценностный вес тому, что должно или не должно здесь происходить. Здесь есть одновременно что-то вроде слепого пятна и зоны повышенного ценностного внимания. Роль юноши – это элемент, в котором высокая степень неуверенности соединяется с интенсивным интересом.

Эсхин в речи «Против Тимарха» ссылается на закон, сам по себе заслуживающий внимания, поскольку он касается последствий, которые плохое половое поведение мужчины – говоря точнее, «проституция» – может повлечь за собой в отношении его гражданских и политических прав; такому мужчине впоследствии будет запрещено «избираться в коллегию девяти архонтов, <…> исполнять жреческие обязанности, <…> быть общественным защитником». Человек, занимавшийся проституцией, не сможет больше исполнять никакие общественные функции ни в городе, ни за его пределами, ни выборные, ни назначаемые по жребию. Он не может быть ни казначеем, ни послом, он не сможет стать обвинителем или платным доносчиком против тех, кто участвует в посольстве. Он, наконец, не сможет высказывать свое мнение перед Советом и в народном собрании, «даже если он очень искусен в красноречии»[414]. Этот закон, таким образом, определяет мужскую проституцию как случай атимии – общественного бесчестия, – исключающей для гражданина возможность занимать определенные должности[415]. Но то, как Эсхин строит свою речь и пытается посредством юридической аргументации скомпрометировать своего противника, хорошо характеризует отношение несовместимости – как «моральной», так и юридической, – существующее, по общему признанию, между определенными половыми ролями у юношей и определенными социальными и политическими ролями у взрослого.

Юридическая логика Эсхина заключается в том, чтобы, отталкиваясь от «плохого поведения» Тимарха, подтверждаемого слухами, сплетнями и свидетельствами, найти ряд составных элементов проституции (количество партнеров, отсутствие выбора, плата за услугу), притом что ряд других элементов отсутствует (Тимарх не был зарегистрирован как занимающийся проституцией и он не жил сожителем в доме). Когда он был юн и красив, он побывал во многих руках, и не всегда достойных, ибо он жил и с человеком рабского положения, и у одного известного распутника, окружившего себя музыкантами, услаждавшими его слух пением и звуками цитры; он получал подарки, был на содержании, участвовал в сумасбродствах своих покровителей; было известно о его отношениях с Кедонидом, Автоклидом, Терсандром, Мисголом, Антиклом, Питталаком, Гегесандром. Нельзя, следовательно, сказать, что он жил, просто имея связи (hetairēkōs); следует сказать, что он занимался проституцией (peporneumenos): «…ибо тот, кто занимается такими делами без разбору, со многими и за плату, тот, мне кажется, и подлежит такому обвинению»[416].

Но обвинение, кроме того, строит свою игру и в моральном регистре, позволяющем не просто установить наличие юридического проступка, но и скомпрометировать своего противника как в целом, так и конкретно в политическом отношении. Формально Тимарх, возможно, не занимался профессионально проституцией; но его никак нельзя сравнивать с теми уважаемыми людьми, которые не скрывают своей склонности к любовным связям с мужчинами и поддерживают со свободными юношами достойные и ценные для молодого человека отношения. Эсхин признает, что и сам охотно разделяет эту склонность к такого рода любви. Он описывает Тимарха как человека, который на протяжении юности сам поставил себя в подчиненную и унизительную позицию объекта для удовольствия других и являл себя всем в этом качестве; он хотел этой роли, он к ней стремился, он находил в ней удовольствие и извлекал из нее выгоду. И именно на это Эсхин стремится обратить внимание своих слушателей – как на факт, морально и политически несовместимый с официальными обязанностями и осуществлением власти в полисе. Мужчина, выступавший в этой роли и находивший в ней удовольствие в юности, несет на себе ее след и не сможет без скандала играть роль человека, который главенствует в полисе над другими людьми, предлагает им друзей, дает им советы при принятии решений, руководит ими и их представляет. Именно на это трудно согласиться афинянам – и именно это чувство пытается разжечь у своих слушателей Эсхин в речи «Против Тимарха». Это не значит, что нехорошо находиться под началом человека, который любит юношей или сам в юности был любим мужчиной; это значит, что нельзя признавать над собой власть [autorité] руководителя, который до этого идентифицировал себя с ролью объекта удовольствия для других.

Именно к этому чувству нередко, впрочем, апеллирует и Аристофан в своих комедиях; мишенью для насмешек и поводом для скандала является здесь тот факт, что эти ораторы, эти руководители, за которыми следуют и которых любят, эти граждане, стремящиеся соблазнить народ, чтобы поставить себя над ним и главенствовать – Клеон сын Клисфена или Агиррий, – всё это люди, которые когда-то соглашались и по-прежнему соглашаются играть для других роль пассивных и услужливых объектов. И Аристофан иронизирует над этой афинской демократией, где чем больше у человека склонность к такого рода удовольствиям, тем больше у него шансов добиться, чтобы его слушало Народное собрание[417]. Сходным образом и в том же духе Диоген издевался над Демосфеном и над его нравами человека, претендующего на роль водителя (dēmagōgos) афинского народа[418]. Когда человек в игре отношений удовольствия играет роль подвластного [dominé], он не сможет надлежащим образом занимать место властвующего [dominant] в игре гражданской и политической деятельности.

Не столь важно, насколько обоснованной была в реальности эта сатира и эта критика. По крайней мере,