История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

которых можно блистать, он выбрал самый благородный, оцениваемый самыми высокими наградами[400]; его душа подготовлена «для достижения честолюбивых целей»[401]; и не довольствуясь преимуществом над другими лишь в одном каком-нибудь качестве, он объединяет в себе «всё, что могло бы служить к славе всякого честолюбивого человека» и предстает «обладателем всех достоинств»[402].

Однако заслуга Эпикрата не только в этом изобилии достоинств, позволяющих ему оставить далеко позади всех своих соперников и составить славу своих родителей и родственников[403]; его заслуга также в том, что по отношению ко всем, кто стремится к общению с ним, он сохраняет свое выдающееся благородство [valeur]; он не позволяет никому из них главенствовать над собой; все хотят привлечь его и стремятся к интимности с ним – слово sunētheia имеет одновременно общий смысл совместной жизни и половой связи[404]; но он одерживает над ними верх в такой манере, он завоевывает в общении с ними такой авторитет, что они всё свое удовольствие обретают в дружбе, которую испытывают к нему[405]. Не уступить, не подчиниться, остаться самым сильным, одержать верх над поклонниками и влюбленными благодаря своему сопротивлению, своей твердости, своей воздержности (sōphrosunē) – вот как молодой человек утверждает свое достоинство [valeur] в любовной сфере.

Следует ли пытаться увидеть за этим общим указанием некий конкретный кодекс, который основывался бы на столь привычной для греков аналогии между позициями в социальном поле (с разделением на «первых» и всех остальных, на сильных, которые начальствуют, и тех, кто подчиняется, на хозяев и слуг) и формой половых отношений (с позициями ведущего и ведомого, с активными и пассивными ролями, с проникновением, осуществляемым мужчиной и претерпеваемым его партнером)? Сказать, что не следует уступать, что нельзя позволять другим одержать верх, что не следует соглашаться на подчиненную позицию, предполагающую нахождение внизу, – это, очевидно, означает исключение таких половых практик (или рекомендацию их избегать), которые для юноши были бы унижающими и посредством которых он оказался бы в позиции подчиненности [infériorité][406].

Но можно, вероятно, сказать, что принцип чести и сохраняемого «превосходства» относится – даже при наличии какого-то количества конкретных предписаний – к своего рода общему стилю: нельзя (особенно с точки зрения общего мнения), чтобы юноша вел себя «пассивно», чтобы он давал себе волю и позволял над собой господствовать, чтобы он уступал без борьбы, чтобы он становился партнером, угождающим сладострастию другого, чтобы он удовлетворял его капризы, чтобы он предлагал свое тело всем желающим и так, как они того пожелают, из расслабленности, из тяги к сладострастию или из корысти. Именно в этом – бесчестие юношей, которые соглашаются общаться с первым встречным, рекламируют себя без стеснения, переходят из рук в руки, предлагают всё дающему наибольшую цену. Это то, чего Эпикрат не делает и не будет делать, поскольку он заботится о мнении, которое складывается о нем у других, о положении в обществе, которое он должен будет занять, и о полезных связях, которые он может завязать.

5. В добавление к сказанному коротко упомянем о роли, которую автор «Любовной речи» отводит философии в этом деле охраны чести, а также о тех состязаниях в превосходстве, в которых молодому человеку подобает участвовать как в испытаниях, свойственных его возрасту. Эта философия, содержание которой никак не уточняется, если не считать отсылки к сократической теме epimeleia heautou, «заботы о себе»[407], и к принципу, также сократическому, утверждающему необходимость связывать друг с другом знание и упражнение (epistēmē-meletē), – эта философия не выступает здесь в качестве основания для того, чтобы вести некую иную жизнь или чтобы воздерживаться от любых удовольствий. Псевдо-Демосфен говорит о ней как о необходимом дополнении к прочим испытаниям: «Самой большой глупостью является, когда люди все свои честолюбивые помыслы обращают на приобретение богатства, физической силы и на подобное и при этом терпят большие лишения <…> а о совершенствовании <…> стоящего над всем остальным <…> они не заботятся»[408]. Ибо философия действительно способна показать, как становятся «сильнее самого себя», а тому, кто этого уже достиг, она, кроме того, дает возможность превзойти всех остальных. Она сама по себе есть принцип начальствования, поскольку она, и только она одна, способна направлять мысль: «В человеческих делах мысль ведет всё, а ее, в свою очередь, направляет и одновременно упражняет философия»[409]. Мы видим, что философия есть некое необходимое для мудрости молодого человека благо; необходимое, однако, вовсе не для того, чтобы заставить его свернуть на путь к некой иной форме жизни, но для того, чтобы дать ему возможность осуществлять власть над собой и одерживать победу над другими в трудной игре испытаний, которые надо пройти, и чести, которую необходимо сохранить.

Вся эта «Любовная речь» вращается, как мы видим, вокруг проблемы этого двойного превосходства над собой и над другими в тот трудный период жизни, когда молодость и красота юноши привлекают столько мужчин, стремящихся «одержать над ним верх». В Диететике речь шла главным образом о власти над собой [maîtrise sur soi] и над необузданностью [violence] несущего опасность акта; в Экономике речь шла о власти [pouvoir], которую необходимо осуществлять над собой в практике власти, которую осуществляют над своей женой. Здесь же, с момента, когда Эротика принимает точку зрения юноши, проблема заключается в том, чтобы определить, как юноша сможет обеспечить свою власть [maîtrise], не уступая другим. Мы находимся здесь не в режиме меры, которую нужно привнести в свою собственную власть [pouvoir], но в режиме лучшего способа соизмеряться с властью других, обеспечивая свою собственную власть [maîtrise] над самим собой. В этом отношении символическое значение приобретает короткий рассказ, расположенный в середине речи. Речь идет о вполне обычной ситуации; это – история, случившаяся во время состязаний на колесницах. Но рассказанный эпизод – маленькая спортивная драма – находится в прямой связи с публичным испытанием, которому подвергается молодой человек, когда речь идет о его поведении в отношениях с теми, кто за ним ухаживает: мы видим здесь Эпикрата, управляющего своей упряжкой (возможно, это отсылка к «Федру»); он близок к поражению, его колесница едва не сталкивается с упряжкой соперника; зрители, несмотря на пристрастие, которое они обычно питают к зрелищу крушения колесниц, испытывают сильнейшую тревогу за героя, в то время как он, «демонстрируя силу, превышающую даже мощь его упряжки, побеждает всех имевших самые лучшие шансы соперников»[410].

По своей форме этот прозаический текст, адресованный Эпикрату, конечно, не относится к числу наивысших достижений греческой рефлексии о любви. Но в самой его банальности проявляется несколько важных аспектов