Самозванка. Как исцелить внутреннего критика - Мария Заботина

за чужую спину, быть тенью, растворяться в ком-то. Вам не нужно ждать, пока он добьется успеха, чтобы просто находиться рядом друг с другом. Кирилл помогает вам раскрыться, как бутону прекрасного цветка! Он верит в вас, в ваши силы, поддерживает ваши стремления, помогает расти и не сбиваться с курса на пути к своей мечте. Страх потерять близкого человека естественен, – продолжила Ирина Сергеевна. – Но еще страшнее потерять себя в отношениях. Как вы думаете, что поможет вам сохранить и себя, и ваши чувства?

Я задумалась. С одной стороны, мне так хотелось раствориться в счастье, отдаться любви без остатка. Но с другой… я помнила, как легко можно однажды обнаружить себя глубоко несчастной и утратившей контроль над собственной жизнью.

– Мне кажется, нужно продолжать идти к своей цели, – проговорила я, чувствуя, как слова обретают уверенность, – быть сосредоточенной на своей жизни, своих увлечениях, а не на взаимности мужчины и его достижениях.

– Верно! – Глаза Ирины Сергеевны одобрительно блеснули. – Теперь у вас есть личные стремления, которые существуют независимо от того, останетесь ли вы с Кириллом или нет. Это очень важно.

– Да, вы правы, – кивнула я, чувствуя, как слова Ирины Сергеевны ложатся на душу. – Но есть один момент… – Я замолчала, собираясь с силами, чтобы произнести то, что так долго терзало сердце.

Ирина Сергеевна терпеливо ждала, давая мне время собраться с мыслями. Атмосфера в кабинете словно сгустилась, превратившись в кокон, защищающий от внешнего мира.

– В наших беседах я очень долго избегала одной темы… И всегда обходила ее стороной, – промямлила я, комкая в руках бумажный носовой платок. – Тему наших с Аленой родителей.

После ситуации, которая недавно произошла в семье Алены и Ромы, я поняла, как глубоко эта рана влияет на наши жизни, в том числе на выстраивание отношений с мужчинами. Стало очевидно, что это не просто старая боль, а трещина, сквозь которую утекает жизненная сила.

– Я боюсь повторять свои ошибки, – продолжила я, чувствуя, как к горлу подступает колючий ком. – Я не хочу потерять Кирилла… Вижу, как тяжело Алене открыться, довериться Роме. Их семья рушится на глазах, и все из-за того же страха близости. Понимаете, – мой голос дрогнул, – когда нам едва исполнилось восемнадцать, наши родители… трагически погибли… в автокатастрофе… в Китае… Водитель туристического автобуса не справился с управлением, и он рухнул в обрыв. Не выжил никто.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы выровнять свое дыхание.

– Мама и папа познакомились еще в детском доме. – Я стала дополнять свой рассказ подробностями, чувствуя, как с каждым словом волнение понемногу отпускает. – Кроме друг друга, у них никого не было. И у нас тоже… После смерти родителей мы с Аленой остались совсем одни. Мир, который казался таким надежным и устойчивым, вмиг разлетелся на мелкие осколки. И, думаю, именно эта саднящая боль, незаживающая рана, леденящий страх вновь столкнуться с чувством брошенности самыми близкими людьми, боязнь потерять тех, кого мы любим, сделали нас такими… закрытыми, недоверчивыми. Мы словно окаменели, боясь прикоснуться к жизни, чтобы она вновь не обожгла нас своей жестокостью…

Слова застыли на губах. Рассказав о самом страшном событии в своей жизни, я вдруг почувствовала, как сильно эта трагедия все еще сковывала меня. Тело пробила дрожь, на глаза навернулись слезы, но на этот раз – слезы облегчения.

– Вижу, вам очень тяжело об этом говорить, – тихо произнесла Ирина Сергеевна, и ее слова только подтвердили мои чувства.

Я кивнула. Ком в горле все еще мешал дышать, но в то же время я ощущала, как напряжение, столько лет овладевавшее мной, начало понемногу отступать.

В кабинете повисла тишина, но в ней не было неловкости. Я чувствовала, что Ирина Сергеевна понимает меня, не торопит и готова выслушать. Ее молчание было пропитано теплом и принятием, и это придавало сил.

Сейчас, сидя в кабинете психолога, я вдруг четко осознала, что должна избавиться от разрушительной зависимости, которая разъедает меня изнутри. Я должна принять боль прошлого, чтобы суметь жить настоящим.

– Для нас с Аленой это настолько травматично, что мы даже… друг с другом стараемся не затрагивать эту тему. – Я отвела взгляд, боясь, что Ирина Сергеевна увидит в моих глазах всю боль, которую я прятала все эти годы.

– Вам приходилось справляться каждой самой по себе? – спросила психолог, и в ее тихом голосе я услышала теплое сочувствие.

– Иногда мы обсуждаем эту тему, навещаем могилы опять же. Вместе плачем, обнимаемся. Вспоминаем, какими были наши папа и мама. – Я на секунду закрыла глаза, представляя образы родителей, не стирающиеся из памяти. – Но я понимаю, что та трагедия очень сильно изменила наши жизни. Сделала нас… уязвимыми. Я скатилась в созависимость – стала зависеть от человека, который мне дорог. А Алена, наоборот, боится проявить слабость и пытается быть независимой ото всех. Она не хочет эмоционально превращаться в маленькую девочку и страдать.

Семейная трагедия не отдалила нас друг от друга, скорее даже сблизила, но заключив при этом в невидимую скорлупу общего горя. Мы стали хрупкими, восприимчивыми, и обе стали дико бояться вновь обжечься о суровую реальность.

Я вспомнила, как сразу после похорон Алена замкнулась в себе. Не плакала, почти не разговаривала. Бросила рисование, которое всегда так любила. На все вопросы отвечала односложно, а по вечерам уходила к себе в комнату и подолгу сидела, глядя в одну точку.

– Мне казалось, – продолжила я, с трудом подбирая слова, – что если мы не будем ворошить прошлое, то станет… проще. Что время залечит раны. Но…

Голос дрогнул. Я вспомнила, как недавно случайно наткнулась на альбом с детскими фотографиями. На снимках мы с сестрой, счастливые, еще совсем крошки, задорно хохочем, обнимая родителей: Алена – папу, а я – маму. В тот вечер я впервые за долгое время позволила себе распахнуть ту потайную дверь своей души, где надежно спрятанная от посторонних глаз хранилась боль внезапной утраты. Боль безвозвратной потери двух самых близких людей.

Алена, услышав мои рыдания, зашла в комнату. Села рядом, молча обняла за плечи. И в этот момент я поняла: боль не исчезла, и она не уйдет никогда. Все эти годы она живет внутри каждой из нас, темной тенью скользя по пятам.

– Я боюсь, – призналась я, вытирая слезы, – что эта невыраженная боль… нас разделила. Но мы по-прежнему самые близкие друг другу люди, – прошептала я скорее себе, чем психологу.

Ирина Сергеевна медленно сделала глоток воды, и в кабинете повисла напряженная тишина, отчего у меня слегка задрожали руки.

– Мы с вами сегодня говорили о доверии… – начала психолог и замолчала, будто подбирая нужное определение. – О той близости, которая возникает между людьми, когда они не боятся открыть друг другу свои сердца. Насколько