Самозванка. Как исцелить внутреннего критика - Мария Заботина

– Готова. – Голос предательски дрогнул, но я тут же взяла себя в руки. – Пока я не пройду через это, не смогу строить нормальные, качественные отношения. Ни с Кириллом… ни с кем бы то ни было. И я больше не хочу из-за своих непроработанных травм никого терять. Не хочу, чтобы они влияли на мою жизнь.

– Вы говорите о страхе потери. О вашем опасении потерять близкого человека, – кивнула Ирина Сергеевна, внимательно глядя на меня. – Этот страх проявляется в том, что вы боитесь потерять любимого мужчину и готовы на все, чтобы этого не допустить. А ваша сестра Алена, наоборот, старается вообще не вступать в близкие отношения, чтобы… уберечь себя от новых неприятных переживаний.

Ее слова больно укололи. Я догадалась, что со стороны все выглядит так: две сестры застряли в паутине прошлого. Мы так и не повзрослели.

– Защитная реакция, – продолжила Ирина Сергеевна после небольшой паузы. – Вокруг травмы выстраивается барьер, призванный уберечь хрупкий внутренний мир от новых потрясений. И, чтобы разрушить эту защиту, нужно настоящее, искреннее доверие. Ваши родители погибли. – Каждое слово било наотмашь. – И с точки зрения психологии каждая последующая потеря, даже если это смерть домашнего животного, разрыв отношений, ссора с подругой, неизбежно задевают старую рану. Потери, не прожитые до конца по каким-то причинам, дополняют собой и многократно усиливают новую…

Ирина Сергеевна говорила дальше: про механизмы психической защиты и адаптации, про подавленную боль, которая никуда не исчезает, а прячется глубоко внутри, отравляя душу.

– Я понимаю, что эта травма до сих пор отзывается в вашей душе. И когда вас бросил Антон… – начала она, и я невольно вздрогнула, как от удара. – Наверное, именно поэтому вам было настолько больно. И, вероятно, расставание с тем, кого вы любили, сработало триггером и вынуло из бездны подавленные, но никуда не ушедшие, дремлющие в ожидании своего часа эмоции. Потому пусть не простое, но относительно рядовое событие вы восприняли, будто весь ваш мир рухнул. Вам было тяжело потерять Антона, было невыносимо трудно, когда умерли родители. Но раньше вы не могли говорить об этом, а сейчас… сейчас нашли в себе силы произнести это вслух.

– Мне кажется, мы с Кириллом так быстро сблизились именно потому, что он рассказал мне о том, как в девятнадцать лет фактически лишился отца, а чуть позже потерял и маму. Она тяжело заболела, и… ее не смогли спасти.

Мой голос едва заметно дрогнул, но я упорно продолжала:

– Может быть, на бессознательном уровне я прониклась к нему уже в тот момент, еще до того, как мы стали… сначала друзьями, а теперь и парой.

Ирина Сергеевна внимательно слушала, не перебивая.

– Он доверил вам очень сокровенное, очень личное, – мягко проговорила она, когда я замолчала. – И, возможно, тогда вам показалось, что об этом… можно говорить. Что в этом мире есть место, где можно открыто выражать свои чувства.

Она сделала паузу, и в ее глазах мелькнуло понимание.

– То место, – продолжила Ирина Сергеевна, – которое вы с сестрой не смогли отыскать, когда потеряли родителей и остались наедине со своей болью, страхами, с невыносимой тяжестью утраты.

Ее слова отозвались во мне глухим эхом. Я вспомнила то щемящее чувство одиночества, которое преследовало меня первые месяцы после смерти родителей.

– Я вот о чем подумала… – продолжила психолог. – Вы упомянули, что Кирилл открылся вам, доверил свою боль. А еще… вы ведь пишете книгу. И она тоже посвящена историям людей, столкнувшихся с тяжелыми испытаниями, и в том числе переживших страшные потери. Вы не находите, что это не случайно?

Я вопросительно посмотрела на нее, не понимая, к чему она клонит.

– Возможно, – продолжала Ирина Сергеевна, – именно это сопереживание, это погружение в судьбы ваших героев… и есть то безопасное пространство, которого вам так не хватало тогда, после смерти родителей. Пространство, где можно прожить свою боль и откуда можно смело, без опаски начать путь, который вам было не под силу пройти тогда, в одиночку.

– Но я все равно не понимаю… – мгновенно выпалила я, не выдержав. – Что мне делать, чтобы это больше меня не цепляло?

Мое дыхание участилось, и я торопливо продолжила:

– Я осознаю, что эта рана не заживет никогда и боль может лишь утихнуть, но не уйдет без следа. Но… я хочу ее прожить. Сделать так, чтобы она не отравляла мою жизнь, не мешала мне быть счастливой. Я вижу, как эта травма разрушает Аленку… рушит ее отношения… И я… я очень боюсь допустить те же ошибки.

– Вика, – Ирина Сергеевна ободряюще улыбнулась, – но ведь вы уже, прямо сейчас, делаете это! Вы говорите о своей боли, о своих страхах. Вы пишете книгу. Это очень важный шаг на пути исцеления. Вы правы, пережить смерть родителей до конца невозможно. Но даже если совсем малая часть боли найдет выход… она уменьшится. Путь к исцелению долог, но вы уже движетесь в верном направлении. И одно только это ценно само по себе.

– А дальше нужно не сворачивать с этого пути. Отпускать свою боль, говорить о ней, не бояться показывать свои чувства. Не запирать их внутри. Вы уже сделали немало, – продолжила Ирина Сергеевна. – Вы пришли сюда, ко мне. Вы начали делиться тем, что вас мучит, что так долго отравляет вашу жизнь.

Простые и искренние слова человека, к которому я прониклась и которому доверяла, отозвались во мне теплом. Я почувствовала проблеск надежды.

– Давайте попробуем углубиться в тему потери, – предложила психолог уже серьезным тоном. – Подумайте, что еще вы потеряли вместе со смертью родителей.

– Я… я потеряла чувство защищенности, – прошептала я, с трудом сглатывая ком в горле. – Пока они были живы независимо от того, что родители всегда многого от меня ждали, я знала: что бы ни случилось, они рядом, они все разрулят, подскажут, защитят…

Я замолчала, представляя свою счастливую и спокойную жизнь, которая оборвалась в один миг, как будто кто-то хладнокровно выдернул ковер из-под ног и я рухнула навзничь, не успев опомниться.

– Да, это очень страшные переживания, – кивнула Ирина Сергеевна, и в ее глазах мелькнуло понимание. – Вы говорите о том, что потеряли возможность опереться на родителей, довериться их опыту, их знанию жизни… И знаете, что мне это напомнило? Ваши отношения с мужчинами. Это стремление быть ребенком… и одновременно – страх перед этой детской зависимостью от психологического взрослого. То, что вы называете созависимостью, – продолжила она, – возможно, лишь попытка воссоздать ту модель отношений, где вы – ребенок, а мужчина – сильный и ответственный взрослый, который принимает решения и несет за вас ответственность. Не находите, что в ваших отношениях с Антоном все именно так и было?

– Да… – прошептала