Реставратор 3 - Николай Некрасов

Матушка-настоятельница откинулась на спинку кресла.

— Хорошо, молодой человек. Я вызову сестру Ольгу, она оформит реставрационный лист. Но нам потребуются ваши документы. Сами понимаете, я не могу отдать реликвию нашего монастырского приюта первому встречном, доверяя лишь его слову.

— Конечно. Документы у меня с собой.

Я кивнул. Вынул из кармана паспорт и положил его на стол.

— Можно сделать звонок Александру Анатольевичу, декану факультета церковных исскуств. Он подтвердит, кто я такой.

Женщина улыбнулась:

— Не стоит. Я вам верю. К тому же, этот ангел не имеет никакой ценности кроме памяти о матери-основательнице.

С этими словами, она сняла трубку со стоявшего на столе телефона и принялась крутить диск, набирая номер.

— Ольга Петровна, зайдите в мой кабинет, — попросила она. — Нужно оформить заказ на реставрацию. Жду.

Она положила трубку на рычаги и с улыбкой взглянула на меня:

— Сейчас все оформим. Я только кивнул. Женщина же взяла лежавший перед ней паспорт и принялась листать страницы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла невысокая женщина, та самая, что встречала меня у ворот. Она остановилась у двери и уточнила:

— Звали, матушка?

— Нужно оформить реставрационный лист, — ответила хозяйка кабинета. — Наш гость взялся его отреставрировать.

Сестра Ольга посмотрела сначала на меня, потом на фигурку, потом снова на меня.

— Паспорт, документы подтверждающие квалификацию? — спросила она.

— Только паспорт, — ответил я. — Но Александр Анатольевич может подтвердить мою квалификацию.

Сестра Ольга забрала паспорт, присела за небольшой приставной столик и принялась заполнять бланк. Матушка тем временем аккуратно взяла ангела и поставила его на плотную салфетку.

Пока документы оформлялись, я снова посмотрел на стоявшего передо мной ангела. Одержимый молчал, словно потерял ко мне всякий интерес. Что ж, постараемся разговорить его дома.

— Вот, — Ольга положила передо мной заполненный от руки бланк. — Расписка, что вы взяли в работу.

Взял лист, пробежал взглядом по ровным строчкам текста, написанного аккуратным убористым почерком. Взял из подставки ручку и поставил подпись.

— Держите.

Ольга взяла лист и кивнула:

— Скажите, в какие сроки вам удастся восстановить его? — уточнила настоятельница. — Хотя бы примерные.

— Постараюсь составить заключение через три дня, — ответил я. — И свяжусь с вами.

Взял со стола ангела и убрал его в карман.

— Постараюсь вернуть его в целости, — с улыбкой произнес я, обращаясь к настоятельнице. И та улыбнулась, давая понять, что оценила мою шутку.

— Спасибо, Алексей. Пусть Творец даст вам терпения.

Попрощался с женщинами и вышел из кабинета.

Где-то за на первом этаже детские голоса хором повторяли молитву. С кухни тянуло молочной кашей и свежим хлебом.

Спустился на первый этаж и вышел из здания, на мгновение остановившись на крыльце и прищурив глаза от слишком яркого солнца. Мимо ворот проехал микроавтобус с эмблемой службы доставки, на другой стороне улицы дворник лениво сметал осыпавшиеся лепестки отцветшего шиповника к бордюру, а две девочки в одинаковых серых платьях о чем-то оживленно спорили у калитки.

Улыбнулся, вынул из кармана телефон и вызвал такси. Пора домой. Коснулся пальцами кармана, в котором прятался ангел. Никакой вибрации или голосов.

— Ну что, — тихо сказал я коробке. — Надеюсь, ты не начнёшь петь в машине.

Ответа не последовало. И почему-то это показалось мне обидным.

* * *

Такси приехало быстро. Машина мягко подкатила к тротуару, мигнула фарами. Я встал с лавочки и направился в сторону авто. Открыл дверцу и сел на переднее сиденье. В салоне пахло старой кожей, одеколоном и ароматизатором. На панели была закреплена маленькая иконка Николая Чудотворца.

— Куда едем? — уточнил водитель, когда я сел на переднее сиденье.

Откинулся на спинку и назвал адрес. Водитель кивнул и машина тронулась. За окном проплывали фасады домов Васильевского острова, старые вывески, мостовые, редкие деревья, чугунные ограды. Петербург жил своей обычной жизнью: кто-то спешил по делам, кто-то стоял у витрины булочной, кто-то спорил на остановке, размахивая сложенным зонтом. На мостовой поблёскивали лужицы хотя дождя не было. Город вообще умел выглядеть так, словно только что пережил нечто важное, даже если на самом деле просто наступил обычный день.

Я же думал о прошедшем визите.

С одной стороны, поездка не принесла того, за чем ехал. Записей о дочери графини мне не дали. С другой стороны, я вёз домой одержимого фарфорового ангела.

И, как ни странно, для это казалось самым настоящим успехом.

— Бывает же, — рассеяно пробормотал я.

— Что? — уточнил водитель.

— Да так, — поспешно отмахнулся, понимая, что задумался и едва не сболтнул лишнего. — Просто день странный.

— Так бывает, — философски заметил водитель, выворачивая руль и перестраиваясь в соседний ряд.

Я осторожно коснулся пальцами кармана, где лежала фигурка. Через ткань пиджака не чувствовалось почти ничего. Ни холода, ни вибрации, ни той странной внутренней музыки, которую ангел излучал в кабинете настоятельницы. Сейчас он молчал. Затаился. Притворился обычной старой вещицей, которую везут на реставрацию. Очень разумное поведение для того, кто не хочет отвечать на вопросы.

Что мог видеть этот ангел? Если он действительно стоял в доме святой Евфросинии с самого основания, то через его молчаливое присутствие прошли сотни судеб. Сироты, настоятельницы, благотворители, лекари, попечители, жрецы, воспитанницы, чиновники, проверяющие комиссии, девочки, которых приводили за руку и оставляли навсегда.

И одна из этих девочек могла быть дочерью Татьяны Петровны.

Вспомнил графиню. Её насмешливую строгость, гордую осанку даже в кошачьем облике, привычку говорить так, будто мир всё ещё обязан соблюдать правила хорошего тона. И я попытался представить её совсем юной. Не строгой хозяйкой дома, пережившей смерть, одиночество и три десятка лет в тесной раме. А совсем молодой девочкой. Испуганной, упрямой, слишком гордой, чтобы просить помощи, и слишком юной, чтобы понимать, как долго потом будет болеть то, что взрослые называют «необходимым решением».

Представил комнату с тяжёлыми шторами, запах духов, сдержанные голоса, холодные руки матери. Представил младенческий плач, который старались заглушить словами о чести рода, благоразумии, будущем и приличиях. Это называли благоразумием, заботой о будущем, спасением репутации. Красивые слова вообще часто служат обёрткой для поступков, от которых потом всю жизнь пахнет пеплом и душа болит так, что ничем не заглушишь.

Вздохнул и невольно поежился.

— От окна сквозит? — участливо спросил водитель.

— Нет. Всё в порядке, — пробормотал сухо и снова взглянул в окно. Мужчина покосился на меня, но промолчал. И я не придал этому значения.

Авто проехало мимо исторического здания с красивым фасадом. На одном из красивых балконов с лепниной женщина развешивала бельё. У парадной паренёк пытался удержать за поводок лохматую собаку, которая явно считала себя главным существом на улице. На углу старик в шляпе