Реставратор 3 - Николай Некрасов

Я внимательно посмотрел на неё. Свет лампы ложился на фарфор ровным золотистым кругом. За окном уже сгущались сумерки, и кабинет постепенно отступал в тень. А свет лампы ярко освещал только ангела и мои ладони.

— Ты искал ребенка, — продолжила Ефросинья. — Маленькую девочку.

Я кивнул:

— Это дочь одной моей знакомой. Очень хотелось бы узнать, как сложилась ее судьба.

— Дочь, — повторила Ефросинья. В голосе её не было удивления. Только лёгкая усталость, будто она уже давно знала, к чему всё идёт, и ждала, когда я сам дойду до нужного слова.

На некоторое время в кабинете повисла тишина. За окном потемнело и стекло стало почти чёрным. Оно отражало комнату: письменный стол, лампу, мои руки, фарфорового ангела в круге света. И меня самого, чуть уставшего после дороги и разговора в приюте, но желающего упрямо докопаться до истины. Я сначала подумал, что на город резко спустилась ночь, и я просто потерял счет времени или провалился во временной карман. Но это была всего лишь грозовая туча. Огромная, темная, но вполне обычная для летней грозы.

— Ирина Апостолова, — произнес я.

— Помню ее, — произнесла Ефросинья, и от этого у меня внутри что-то сжалось.

— Её принесли ночью, — продолжила основательница приюта. — И в нашем заведении она пробыла совсем недолго. Она была высокорожденной по праву крови, так что ее быстро забрали в хорошую семью.

Я молча кивнул. Значит, оба родителя девочки были аристократами. А девочка хоть и являлась бастардом, но была куда сильнее, чем ребенок от аристо и простого человека без силы. Таких детей часто усыновляли знатные семьи, которые не могли завести своих детей.

— Кто?..

— Люди из дома Кавериных.

Я поднял голову. Фамилия была незнакомой. Значит, семья была достаточно старой, богатой и осторожной. Умеющей держаться в стороне от скандалов. Ну, или скандалы не доходили до печати.

— Каверины, — повторил я.

— Александр Илларионович Каверин распорядился принять девочку в семью. Официально она, кажется, прошла как дальняя родственница из обедневшей ветви. Точно уже не скажу.

Я молча записал имя в блокнот. Александр Илларионович Каверин. Рука почему-то дрогнула, и последняя буква вышла кривой.

— Значит, ветку можно проследить, — пробормотал я скорее себе, чем ей. — Если она была оформлена в семье Кавериных, должны быть записи.

— Каверины из тех, кто не любит, когда кто-то сует нос в их дела, — протянула Ефросинья. — Так что, руководствуясь благими намерениями, вы можете нарваться на очень сильные последствия. Мало кто любит, когда выкапывают скелеты почти столетней давности.

— Этого не любит почти никто, — пробормотал я. — Семьи, тайные общества, отдельные люди… взять хотя бы «Рассвет»…

— Сильное общество, — подтвердила Ефросинья, и я поднял на нее удивленный взгляд. Уточнил:

— Он входил в совет ваших попечителей?

— Не совсем, — ответила призрак, заточенный в фарфоровом ангеле. — Я была достаточно хорошо знакома с основателем этого общества.

— Откуда? — растерянно пробормотал я.

— Мы учились вместе, — отозвалась она, и от этих слов в кабинете отчего-то стало чуть прохладнее. По стеклу шкафа пробежала тонкая дымка, будто кто-то невидимый провёл по нему влажной ладонью.

Глава 22

Приоткрывая завесу тайн

— Учились вместе? — переспросил я.

Слова прозвучали глупо, потому что другого смысла в моем вопросе не было. Но иногда человек переспрашивает не для уточнения, а чтобы дать себе несколько лишних секунд. Например, когда призрак матери-основательницы приюта, святой, словно между делом сообщает, что лично знала основателя одного из самых закрытых обществ столицы.

— Именно, — подтвердила Ефросинья. — Только тогда он ещё не был основателем. Да и общества никакого не было. Только студенческое братство, которое было создано, скорее, для развлечения молодежи.

Свет лампы лежал на фарфоре ровно и спокойно, но в комнате снова ощутимо похолодало.

— И что случилось потом? — уточнил я.

— Потом он попал в очень тяжелую ситуацию, — ответила призрак. — Такую, в которой люди обычно по-настоящему начинают верить в Творца.

— Он заболел? — спросил я.

— Нет. Его прокляли.

Я медленно откинулся на спинку кресла. Вот теперь всё становилось куда интереснее. И, как это часто бывает, куда хуже.

— Только совместным усилием жрецов и ОКО проклятье удалось снять. Но это событие убедило парня, что только служение Творцу есть истинно правильная цель.

Голос Ефросиньи звучал уже без насмешки. В нём проступила старая усталость.

— Установили, кто стоял за проклятием?

— Это было никому не нужно, — просто ответила Ефросинья. — Он был даже благодарен за это, потому что проклятье, по его мнению, привело его на правильный путь. А само проклятье он заслужил тем, что вел неправедную жизнь и гонялся за удовольствиями. Начал жертвовать деньги приютам, больницам, богадельням. Просил прощения у тех, кого раньше мог даже не заметить.

— И братство стало «Рассветом»? — спросил я.

— Не сразу. Сначала оттуда ушли все те, кто гнался за гедонизмом. А потом он собрал вокруг себя тех, кто пережил что-то подобное. Потери, болезни, одержимость, родовые проклятия, тяжёлые духовные кризисы. Молодых людей из хороших семей, которым было стыдно говорить о своих слабостях публично, но хотелось верить, что их страдания не были напрасны. Он говорил им, что ночь дана человеку не для гибели, а для перехода к рассвету.

— Красиво.

— Очень. Красивые слова — лучший лак, чтобы скрыть сомнительные вещи.

Я невольно улыбнулся.

— Вы сейчас говорите прямо как реставратор.

— Я слишком долго стою в кабинете, где каждый новый заведующий пытается закрасить старые проблемы, — просто ответил призрак.

— Сочувствую.

— Не стоит. Иногда это даже забавно.

Она замолчала, а я потянулся к блокноту и записал несколько слов.

— А почему общество стало закрытым?

— Сначала они занимались помощью. Строили приюты, оплачивали лечение, давали образование сиротам, вытаскивали из долгов обедневшие семьи, находили наставников молодым одарённым.

— А потом?

— Дальше… — Ефросинья помолчала. — Дальше я знаю мало.

— Почему? Если вы знали его лично…

— Знала, — согласилась она. — Но знала юношу, который спорил с преподавателями, тратил отцовские деньги на глупости и считал, что мир создан исключительно для того, чтобы радовать его. Потом я увидела человека, который едва не умер, вернулся и решил посвятить жизнь служению. А дальше… дальше он стал замкнутым. И отгородился ото всех. Даже для тех, кого когда-то называл друзьями.

Голос Ефросиньи звучал негромко, но в нём было то самое сожаление, с каким вспоминают не врага и не чужого человека, а того, кто однажды сам отошёл в сторону и закрыл за собой дверь.

— Знакомый тип.

— В высоком обществе он встречается чаще, чем хотелось бы, — сухо заметила Ефросинья. —