Реставратор 3 - Николай Некрасов

— И вы не пытались узнать, что происходит внутри братства?

— Пыталась. Но мне быстро дали понять, что это не моё дело.

— Кто?

— Один из его новых товарищей. Он сказал, что общество занимается делами внутреннего совершенствования и помощи ближним, а женскому любопытству там места нет.

— Прелестно, — скривился я.

— Тогда такие слова считались почти вежливостью, юноша, — ответил призрак. — Времена были совсем другими.

— От этого они не становятся менее неприятными.

— Не становятся, — согласилась она.

Я провёл ладонью по лицу. История снова ускользала. Стоило ухватиться за нитку, как она уходила куда-то в темноту прошлого.

— Получается, после проклятия он превратил братство во что-то вроде закрытого благотворительного ордена?

— Возможно.

— С религиозным уклоном?

— Почти наверняка.

— И с какими-то внутренними правилами, о которых никто открыто не говорил?..

— Скорее всего.

— А потом эта структура дожила до наших дней и стала тем самым «Рассветом».

— Полагаю, именно так, — согласилась призрак.

Я задумчиво посмотрел на свои записи. А затем произнес:

— Я идиот…

— Не стану спорить с хозяином кабинета, — ехидно ответила Ефросинья. — Но хотелось бы понимать причину столь внезапного признания.

— Я всё это время спрашиваю про общество, но так и не спросил главного. Как его звали?

В кабинете повисла пауза. Но затем Ефросинья ответила:

— Всеволод Аркадьевич Ланской.

— Ланской, — произнёс я вслух, записывая имя в блокнот. — Это уже что-то.

В кабинете снова повисла пауза. Я смотрел на записанное в блокноте имя, а ангел молчал, думая, скорее всего, о чем-то своем.

— Спасибо.

— За что?

— За имя. И за историю.

— Отблагодарите, если это поможет живым, — ответила Ефросинья. — А мёртвые в благодарностях не нуждаются.

Я не стал спорить. Просто более внимательно взглянул на стоявшего на столе ангела.

От основания к складкам фарфорового одеяния тонкими серыми нитями шли трещины. В нескольких местах позолота на крыльях осыпалась до матовой белизны. На одном пальце молитвенно сложенной руки был маленький, почти незаметный скол, от которого могла пойти новая трещина.

— Я обещал осмотр, — сказал я поднимаясь. — Но будет нечестно ограничиться одним взглядом. Позволите?

— Вы о реставрации? — уточнил призрак, и я услышал в ее голосе легкую тревогу. И я ее понимал: если я разрушу статуэтку, призрак может исчезнуть, потеряв точку привязки.

— О лёгкой стабилизации, — поспешно поправил я. — Немного укреплю основание, закреплю эмаль, подчищу грязь из трещин. Чтобы вы не рассыпались в самый неподходящий момент. Так что? Позволите?

— Ладно, — милостиво разрешила призрак. — Только аккуратно.

— Не извольте беспокоиться.

С этими словами я вынул из верхнего ящика стола мягкую ткань, тонкие кисти, флакон очищающего раствора и маленькую коробку с реставрационными составами. И мысли о «Рассвете» сразу отошли на второй план.

Это было одним из лучших свойств моего ремесла: стоит разложить инструменты, выбрать свет, подложить ткань, и мир становится чуть понятнее.

— Сразу предупреждаю, — строго сказала Ефросинья. — Я не люблю, когда со мной обращаются как с безделушкой.

— Можете не беспокоиться по этому поводу, — ответил я и осторожно взял фигурку обеими руками, перенося ближе к лампе. Фарфор холодил пальцы, но уже не кусался. Скорее предупреждал о том, чтобы я не торопился. Впрочем, я и не собирался. Взял сухую, мягкую кисть и осторожно прошелся ею, выметая из углублений мелкую, въевшуюся пыль, которая всегда скапливается на вещах, если те десятилетиями стоят на одном месте: все их видят, все берегут, но никто толком не чистит, потому что боятся повредить.

Затем сменил кисть на более тонкую. Капнул немного раствора на ватную палочку и начал снимать с основания старый налёт. Под слоем потемневшей грязи проступил почти незаметный орнамент: крошечные лучи, расходящиеся от центра.

Потом перешёл к трещинам. Собирался было их залатать, как вспомнил, что приметил внутри фигурки какой-то небольшой листок бумаги. Создал плетение, руки приятно обдало теплотой, и с пальцев вперед пустились сияющие тонкие нити. Они коснулись трещины и затем проникли внутрь статуэтки.

— Щекотно, — смущенно произнесла Ефросинья.

— Я быстро, — так же смущенно произнес я и нахмурился, сосредотачиваясь на бумаге.

Плетение обвило листок, провернуло его, и я потянул его на себя. На выходе листок сначала застрял, затем начал мяться, но я развернул его так, чтобы уголок не застревал в фарфоре.

Через мгновение он уже был у меня в руке. Я с предвкушением развернул его.

«На добрую память о самом светлом ангеле, которого я знал».

И подпись — одна лишь бука «С».

— Жрец Симеон, — прошептал я.

— Что? — не поняла Ефросинья.

— Здесь тайное послание, от человека, которому вы, судя по всему, были очень дороги.

Женщина не ответила. Зачитывать послание тоже не просило. Наверное, она и так знала, что там написано.

И я не стал затягивать и вдаваться в расспросы. Создал самое тонкое плетение укрепления, и серебристые нити легли на фарфор, осторожно входя в микротрещины, не склеивая, а скорее удерживая края, чтобы те перестали расходиться. Делать это приходилось очень осторожно. Такая тонкая работа требовала терпения. Фарфор, тем более такой старый, не любил спешки.

— Не туда ведете, юноша, — вдруг произнесла Ефросинья.

Я остановился. Удивленно поднял бровь и уточнил:

— Простите?

— Возьмите чуть левее. Там трещина уходит под складку. Вы её не видите.

Я прищурился, поворачивая фигурку под другим углом. И действительно: тени рельефа пряталась тонкая, едва заметная линия.

— Благодарю за подсказку, — пробормотал я и призрак усмехнулся:

— Я слишком долго живу в этой вещи, чтобы знать каждую трещину. Даже едва заметную. Все, не отвлекайтесь.

— Да, матушка основательница, — склонив голову, ответил я.

— Не язвите, — строго произнесла призрак.

Я улыбнулся и осторожно подвёл плетение к скрытой трещине, закрепил край, потом прошёлся по основанию. А через несколько минут холод вокруг фигурки стал ровнее. Не исчез, но перестал расползаться по столешнице. То же самое проделал с другими трещинами и сколами. Позолота на крыльях чуть потеплела под светом лампы. Белый фарфор очистился, проявив мягкий молочный оттенок, а лицо ангела стало тоньше и спокойнее, будто с него сняли усталую пелену времени.

— Вот так, — довольно сказал я. — Уже лучше.

— Вы неплохо работаете, Алексей Петрович, — ответила призрак, и в ее голосе мне послышалось удивление.

— Это похвала? — уточнил я.

— Не вынуждайте меня повторять, — строго произнесла женщина, и я поспешно замотал головой:

— Ни в коем случае.

Закрепил последний участок эмали и осторожно отпустил плетение. На всякий случай несколько секунд держал ладони рядом, наблюдая, как остатки энергии впитываются в материал. Затем выдохнул, откинулся на спинку кресла, только теперь почувствовав, что за время тонкой работы плечи успели затечь. Осмотрел работу и довольно кивнул: