Реставратор 3 - Николай Некрасов

— Добрый день, — ответил я. — Я консультант жандармерии, хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации.

В этой фразе не было лжи, но первая и вторая честь ее никак не были связаны между собой. Мне не хотелось врать, поэтому я не стал придумывать какой-то особый повод. Поэтому просто озвучил свой статус, чтобы придать веса, хоть и понимал, что могу тем самым ввести монахиню в некоторое заблуждение, которое сыграет мне на руку.

Женщина прищурилась, оценивающе посмотрела и приоткрыла калитку.

— Вы по записи?

Я покачал головой, стараясь вложить в этот жест как можно больше сожаления:

— Увы, но нет. Дело возникло срочно.

— У нас все посещения по предварительной заявке, — начала было женщина.

— Понимаю, — кивнул я. — Но, возможно, у меня получится поговорить с матерью-настоятельницей?

Монахиня устало вздохнула, но все же распахнула калитку и отступила, пропуская меня.

— Проходите. Меня зовут сестра Ольга. Я буду вас сопровождать.

— Благодарю, — ответил я. — Алексей Орлов.

Она кивнула, и я шагнул внутрь. Двор приюта оказался неожиданно тихим. Город словно остался за оградой вместе с машинами, паромами, гулом улиц и посторонними разговорами. По правую сторону тянулся небольшой сад с подстриженными кустами и старыми липами, под которыми вдоль дорожек стояли деревянные лавочки.

— Идемте за мной, — попросила женщина и направилась к зданию. Я последовал за ней.

— Вам, вероятно, к Марии Станиславовне, — не оборачиваясь, начала женщина. — А по какому поводу, позвольте поинтересоваться, жандармам потребовался наш приют? Неужто опять наши озорники чего-то набезобразничали? Они у нас порой те еще сорванцы, но дети хорошие.

Я покачал головой:

— Нет, ничего такого. Просто потребовалась информация по одному старому делу.

Провожатая тяжело вздохнула:

— Ох уж эти старые дела. В молодости все совершают ошибки. Зачем же судить людей за них?

— Судить никто никого не собирается, — поспешно ответил я. — Мне просто нужна информация.

Женщина промолчала. Поднялась по ступеням и потянула на себя створку тяжелой двери.

Вестибюль встретил нас прохладой. Под потолком висела массивная люстра. На стенах было несколько фотографий разных лет: на одной, самой старой, были запечатлены в чёрно-белой гамме воспитанницы в одинаковых платьях, которые стояли на крыльце какого-то госпиталя. Очевидно, это были выпускницы приюта, которые стали сестрами милосердия. Дальше шли более поздние фотографии, уже цветные, но изрядно выцветшие. На них были и детские праздники, и выпускные, и какие-то благотворительные визиты.

Я задержал взгляд на портрете в тёмной раме. Женщина со строгим лицом, в старомодном платье сидела вполоборота, держа на коленях книгу. От портрета тянуло слабым, но чистым теплом.

— Это наша основательница, — сказала сестра Ольга, заметив мое любопытство. — Евфросиния Павловна Ланская. Портрет недавно перенесли сюда из ее бывшего кабинета.

— Интересная копия, — произнёс я осторожно.

— Копия? Как вы догадались? — в глазах женщины скользнул неподдельный интерес.

— Дело в том, что я не только консультант жандармерии, но и реставратор.

— Вот как? — она широко улыбнулась. — Здорово. Учились в Петербурге?

— Нет. В Брянской Духовной Семинарии.

— Далековато от нас. Никогда не была в тех краях. А как вы поняли, что это копия?

— Если честно, отчасти это была догадка. Я не был уверен. Мне кажется, что написан он современными красками. Они чуть отличаются от тех, что использовали в восемнадцатом веке.

— Да, — мягко рассмеялась она. — Совсем чуть-чуть.

— Самую малость… — Я тоже улыбнулся. — Конечно, можно и ими сделать копию, которая будет не просто копией, а не первый взгляд практически неотличимой подделкой, но здесь такой цели не стояло. Мне кажется, тот, кто писал портрет, хотел сохранить стилистику, но придать образу свежести.

Женщина молча кивала, переводя взгляд с меня на портрет и обратно.

— Оригинал висит в кабинете настоятельницы. Это копия, которую мы демонстрируем гостям. Ее заказали лет десять назад или около того. Евфросиния Павловна, глядя на нас с портрета, будто бы на самом деле приглядывает за всеми нами и молится Творцу о том, чтобы берег и наставлял нас.

— Наверняка так и есть, — кивнул я.

Женщина направилась к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Звук от наших шагов разлетался в стороны и отражался от стен мягко, но довольно громко. Казалось, что в этом зале можно было даже собирать концерты духовной музыки. Но в помещении не было ни души. Как я понял, жилые корпуса, где жили те самые озорники, были вдали от центрального входа.

Кабинет заведующей находился на втором этаже в конце коридора. Дверь едва заметно приоткрыта. Просматриваемый силуэт в черной рясе то ли что-то писал, сидя за столом, то ли читал. Но в руках определенны были видны бумаги.

Моя провожатая остановилась напротив входа, постучала в створку костяшками пальцев.

— Матушка-настоятельница, к вам посетитель, — осторожно произнесла она. — Реставратор из жандармерии.

Я уловил в этой фразе долю иронии, а сестра Ольга с любопытством посмотрела на меня, ожидая реакции. Мне показалось, что у этой женщины прекрасное чувство юмора, но она прячет его, потому что монастырский приют — не то место, где можно разгуляться. Но в то же время понимал, что работая с детьми-сиротами, нельзя чувства юмора не иметь. Иначе просто сойдешь с ума. Вот она и использовала любую возможность, чтобы аккуратно его проявить.

— Пусть войдёт, — послышался глубокий утомленный женский голос.

Сестра Ольга открыла дверь, приглашая меня войти. И я шагнул в кабинет. Сама она за мной не пошла, лишь прикрыла дверь и тихо удалилась. Настолько тихо, что шагов я почти не услышал.

Кабинет оказался просторным. У стен возвышались книжные шкафы, за стеклянными дверцами которых теснились толстые папки. На одной из полок стояла небольшая икона в потемневшем окладе, а перед ней — почти догоревшая лампадка, от которой веяло спокойствием и теплом.

Матушка Мария сидела за стоявшим в центре комнаты широким столом из темного потертого дерева. Она склонилась над бумагами, затем перевела взгляд на монитор, щурясь и что-то нашептывая, будто бы данные не сходились. За ее спиной висел тот самый портрет основательницы приюта, о котором говорила сестра Ольга. А на краю стола стояла фарфоровая фигурка ангела. От него исходила едва уловимая вибрация, природу которой нельзя было так сразу определить. Так что я даже замер, рассматривая статуэтку. Мне показалось, что фарфоровые губы ангела тронула улыбка.

Ангел был красивым. Он стоял, склонив голову и сложив в молитвенном жесте ладони. А крылья с золотой каймой были сложены за спиной. Правда, время не пощадило фигурку: напыление в некоторых местах уже начало осыпаться, а на эмали были видны трещины.

Мать-настоятельница оторвалась от своего занятия и взглянула на меня.

— Здравствуйте,