Реставратор 3 - Николай Некрасов

Я же вслед за кошкой вернулся в комнату. Дождался, пока Татьяна Петровна запрыгнет на подоконник, и только потом подошел к ней. Достал из кармана конверт и положил перед графиней.

Графиня посмотрела на конверт. И я заметил, как её механические уши чуть дрогнули, а хвост, до этого спокойно лежавший вдоль подоконника, медленно обвился вокруг лап.

— Что это? — спросила она.

Голос прозвучал почти ровно.

— Документ, который был спрятан в шкатулке с фотографиями, — ответил я.

— В какой именно шкатулке? — тут же уточнила призрак.

— В той, где хранились старые семейные снимки. Конверт был без подписи, — пояснил я, осторожно достал листок, развернул и положил рядом с конвертом. Графиня склонила голову и принялась изучать.

Механическое тело не могло побледнеть, судорожно вдохнуть, прижать лапку к груди или закатить глаза. Но иногда отсутствие человеческих реакций делало происходящее ещё тяжелее. Она просто сидела на подоконнике, маленькая, аккуратная, с блестящими усами из плотной лески, и смотрела на пожелтевший лист так, будто перед ней лежала не бумага, а вся её жизнь, сжатая до нескольких строк.

— Где… — начала она и осеклась.

— В шкатулке, — повторил я мягко. — Я нашёл его случайно.

— Я помню эту бумагу, — глухо произнесла Татьяна Петровна. — Теперь помню…

В комнате повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье висевших на стене часов.

— Ирина Сергеевна Апостолова, — тихо добавила она после паузы. — Значит, всё-таки сохранилось.

Она подняла на меня взгляд, в котором, даже сквозь стеклянную искусственность кошачьих глаз проглядывалось столько грусти и боли, что я невольно сжал пальцы.

— Это моя дочь, Алексей Петрович.

В этой фразе не было ни театральности, ни привычной насмешки, ни показного отчаянного тона. Лишь глубокие усталость и тоска.

— Простите, — сказал я.

— За что же? — спросила графиня.

— За то, что узнал это раньше, чем вы сами решили рассказать.

Она невесело усмехнулась.

— Я могла об этом вообще не вспомнить. Вы же знаете. Моя память в новом состоянии никуда не годится. Я цепляюсь за обрывки былой жизни и только тогда припоминаю все в мелочах. А это…

Она замолчала, а я не решался что-либо говорить.

— Странно, что это стерлось. А если б и не стерлось, не знаю, решилась бы я рассказать. Возможно, что нет. Это больно и постыдно.

Она опустила взгляд к свидетельству.

— Мне было пятнадцать, — сказала она после долгой паузы. — Почти шестнадцать. Возраст, в котором девицы из хороших семей должны вышивать, читать приличные романы, слушаться родителей и думать о будущем браке. А я решила, что умнее всех. Казалось, что это любовь, судьба, вечность и прочие глупости, которыми питаются юные барышни, если им вовремя не дать хорошего воспитания.

— А вам его дали?

— Слишком хорошее, — сказала графиня. — Такое, при котором девочка знает, как держать спину за обедом, но не знает, как защитить себя от собственной доверчивости.

В комнате снова повисло молчание. Графиня просто смотрела на лежавший перед ней лист, я же не приставал к ней с расспросами, понимая, что если она захочет, то расскажет все сама. В таких разговорах нельзя подталкивать. Можно только сидеть рядом, пытаясь поддержать своим присутствием.

— Я была глупа, напугана и уверена, что мир устроен куда добрее, чем оказался на самом деле. Родители всё решили за меня. Скандала не допустили. В нашем кругу вообще умели не допускать скандалов. Исчезало всё, что могло бросить тень на фамилию. Все неудобное тут же тщательно подчищали. Меня увезли за город якобы поправить здоровье. Там я и родила. Ребёнка забрали почти сразу. Она была маленькая и очень сердитая. Кричала так, будто уже заранее знала, что мир с ней поступил несправедливо. Я тогда испугалась. Не её. Себя. Того, что почувствовала. Потому что до этого мне говорили, что всё забудется. Что я молода. Что будет новая жизнь, подходящий брак, правильная семья. Что ребёнку будет лучше без меня. Что это будет лучше и для моего будущего.

Она вздохнула:

— Какая удобная фраза: «для моего будущего». Ею можно прикрыть почти любую жестокость.

— И вы поверили?

— Пятнадцатилетние девочки верят взрослым, когда у них нет сил сопротивляться, — устало произнесла графиня.

— Куда её отдали? — негромко спросил я.

— В приют при доме святой Евфросинии, который на Васильевском острове. Тогда им занимались дамы из попечительского совета. Очень благочестивые, очень аккуратные, очень умевшие молчать за нужные пожертвования.

В голосе графини впервые прозвучала прежняя ядовитость. Но продержалась она недолго. Рассыпалась, уступив место усталости.

— Мне сказали, что ребёнок будет под присмотром, а потом попадёт в хорошую семью.

— Вы пытались её найти? Потом…

Графиня издала короткий звук, похожий на смешок. Только вышел он совсем уж невеселым:

— Пыталась. Сначала тайком, потом, когда стала старше, уже через людей. Платила деньги, просила старых знакомых. Но все записи были закрыты. Мне говорили, что ребёнка передали новым родителям, что фамилия изменена, что сведения не разглашаются.

— И вы никому про это не рассказывали?

— Никому.

— Даже мужу?

Она посмотрела в сторону окна.

— Особенно мужу, — тихо ответила она. — Я прожила жизнь, Алексей Петрович в которой было много людей из высокого общества. Много приёмов, обязанностей, красивых вещей и правильных слов. Но была одна дверь, которую я не открывала ни для кого.

Я посмотрел на лежавшее на подоконнике свидетельство. И указанное в нем имя вдруг стало живым. Не строчкой в старом документе, а маленьким человеком, которого когда-то вынесли из комнаты, пока пятнадцатилетняя девочка лежала без сил и слушала, как где-то за дверью плачет её ребёнок.

— Деньги, которые были спрятаны, — сказал я. — Они связаны с ней?

Татьяна Петровна медленно кивнула.

— Я копила. Смешно звучит, правда? Графиня копила деньги, будто мещанская вдова. Но действительно, часть средств откладывала отдельно. Украшения, наличные, бумаги, кое-какие фамильные вещи, которые могла продать без лишних вопросов. Хотела разыскать её. Или её детей. Внуков. Потомков. Хотела оставить им хоть что-то.

— Почему так поздно?

— Потому что трусила, — ответила она просто. — Сначала боялась родителей. Потом мужа. Потом общества. Потом собственных воспоминаний. Потом стало поздно. И вот, когда осталась почти одна, когда дом опустел, когда все, кому я должна была что-то доказывать, умерли, я вдруг поняла, что всю жизнь берегла честь других людей. А свою дочь не сберегла.

В комнате снова стало тихо. Графиня отвернулась к окну.

— Я собиралась начать поиски всерьёз. Писала письма. Нашла это свидетельство. Договорилась о встрече с одним человеком из архивного ведомства. И заболела. А потом… — она чуть повела ушами, будто хотела изобразить пожатие плеч. — Потом