Реставратор 3 - Николай Некрасов

Графиня выпрямилась. Ее нахмуренные брови и торчащие в стороны длинные усищи выдавали боевой настрой. Уши тоже были навострены. Ну настоящая бестия!

— Хорошо. Вы забываете только об одном. У меня тоже есть дар, за который меня предадут анафеме, если узнают. А я не собираюсь творить ничего ужасного. Просто хочу помочь другу.

— Я помню про ваш дар, юноша, — прозвучал строгий голос, но графиня потеплела.

Возможно потому, что назвал ее другом, или потому что выразил готовность помочь. Но уши из боевой «стойки» вернулись в нормальное положение, брови больше не выглядели нахмуренными, а взор потеплел.

— Творец дал мне дар видеть духов. И у меня нет желания направлять его в запретное русло. Никто не собирается вершить судьбы людей, манипулировать душами или подчинять своей воле демонов, — как можно мягче произнес я. — Просто хочу, чтобы вы смогли опять ощутить запах чая, пирожков и, если повезет, могли попить молока, ощущая хотя бы подобие его вкуса. И я обязательно попробую разобраться в этом, как только у меня появится чуть больше свободного времени.

Не стал говорить об этом графине, но раз уж у меня получилось отвязать душу того кукольника от тела, то, может быть, и поработать с чувствами графини получится.

— Хорошо. Спасибо. Но с темными личностями не связывайтесь, — наставительно произнесла она.

— Не буду, — ответил я и сделал глоток отвара. — Однако слышал, что даже в Императорском Институте иногда проводят эксперименты, о которых Синод либо не знает, либо предпочитает не смотреть.

— О чем это вы? — мигом насторожилась графиня.

— О том, что у жены Императора была любимая канарейка. И вот когда той не стало, ему подарили механическую пташку. И уж очень ее поведение и песни похожи на те, что были подмечены при жизни пташки.

— Вот как? — удивилась Татьяна Петровна.

— Утверждать не могу. Но вы же понимаете, что такие сплетни среди персонала распространяются быстро. А выходят за пределы ближнего круга еще быстрее. И тут не угадать, правдивы они или нет.

Мы какое-то время молчали, пока я методично расправлялся сначала с надкушенным пирожком, а потом и с его собратом по тарелке. Горячий чай же не только помогал легче разделаться с угощением, которое отдала мне Людочка, но и согревал. И хоть на улице было довольно тепло, сумерки и поднявшийся легкий ветерок с залива делали свое дело.

Остатки вечера мы провели в приятных разговорах о книгах. Графиня поведала о литературных открытиях и о том, что иногда спускается в гостиную посмотреть телевизор в ночи, чтобы быть в курсе новостей. Поначалу возиться с пультом было непросто, у нее все-таки лапки, но потом она быстро приноровилась, и теперь с легкостью переключала каналы и регулировала громкость.

Спать отправился, когда глаза начали слипаться, так что заснул быстро и без сновидений. И проснулся легко, но позже обычного. Видимо, организм добрал недоспанные ранее часы, чтобы восстановить силы.

Спустился, когда Настя с Михаилом уже бодро обсуждали новости. По радио шел репортаж о похищенной коллекции оружия Стрельцова. Ребята спорили и строили догадки, а я занялся тем, чтобы позавтракать и направился в столовую, где на столе уже стояла тарелка с овсянкой, которую украшали ягоды и нарезанные фрукты.

— А кто это у нас такой рукодельник? — просил я из столовой.

— Не поверишь! — бодро отозвалась Настя. — Михаил приготовил. Даже меня накормил. И ведь вкусно вышло!

— Кто б знал, какие вы у меня талантливые, — пробормотал я, садясь за стол.

— Эй! — возмутилась Настя. — Разве не за способности нас наняли? Мы же о-го-го!

— Бесспорно! — согласился. — Просто вы оказались еще более о-го-го, чем я рассчитывал.

Удовлетворенные ответом помощники опять переключились на построение теорий, а я принялся неспешно завтракать. К еще теплой овсянке прилагались нарезанный свежий хлеб, твердый сыр, ветчина и тарелка с фруктами. Бананы и яблоки стояли на видном месте, а за ними вазочка с пастилой, которую я тут же пододвинул ближе. Видимо, меня пытались приучить питаться чуть правильнее, чем я привык. Но мне пока не хотелось радикально менять уклад. Так что я налил кофе и принялся за овсянку. Собранные наспех бутерброды и пастила скрасили удовольствие от завтрака, а вот бананам и яблокам был вынесен приговор — ждать обеда. Ну или перекуса, если я не дотерплю.

Покончив с трапезой, позвал Михаила заняться иконой. Он был полон энтузиазма и готов жадно впитывать информацию. Мы спустились в подвал, и помощник сразу направился к стеллажу, где лежала икона. Аккуратно достал ее, будто брал в руки хрупкое фамильное сокровище. Осторожно положил на стол под яркий свет лампы. Доска в целом выглядела обыденно — потемневшая от времени краска, неровные края, — но мы оба знали, что под верхним слоем скрывается настоящее чудо былых столетий.

— Готов? — спросил я и достал холст, принесенный из гостевого домика.

Михаил кивнул, но в глазах читались страх неопытности и любопытство новичка, которому предстоит увидеть фокус и узнать тайну его воспроизведения.

Я сосредоточился, разглаживая уже натянутый на раму холст. Ткань была плотной, слегка бугристой, но это нормально. Текстура должна ощущаться. При помощи плетений все равно все сгладится. Я разместил холст рядом с иконой и начал подготовку.

Провёл ладонью над тканью, активируя дар: тонкие нити энергии, похожие на едва заметные полупрозрачные паутинки серебристого цвета, потянулись от пальцев, проникая в волокна холста. Это было простое плетение восприимчивости материала к дальнейшим манипуляциям с ним. В семинарии такое называли «матрицей переноса».

Оно создавало невидимую сеть, где каждый узелок фиксировал будущий слой краски, словно пустые клетки в сотах. Холст едва ощутимо нагрелся под ладонью, волокна стали эластичнее, пропитываясь энергией. Я добавил вторую фазу — стабилизатор: кольцевые импульсы, бегущие по краям рамы, чтобы предотвратить растрескивание при переносе и выход образа за края. Всё это заняло не больше минуты, но требовало огромной концентрации и сил. Михаил сосредоточенно следил за каждым движением, затаив дыхание. Что-то отмечал в блокноте.

У меня с непривычки выступил пот. Я никогда этого не делал. Только тренировался на крошечных простых образцах во время учебы. Там все выглядело и воспроизводилось в разы проще. Краска была на картоне, поверх был нанесен лак, на который был наложен еще слой. Все прекрасно отходило и прикладывалось на новые заготовки. А учитывая размеры, пять на пять сантиметров, сложности создать такое плетение не возникало никакой.

— Я понял, что ты делаешь… — с восхищением глядя на мою работу, произнес помощник. — Хочешь разделить образы, верно?

— Все так, — улыбнулся я.

— Это же нереально сложно! — со сбившимся дыханием произнес